Закон коротких шей поэтов принял как-то бог –
А кто торчал, попали под раздачу:
Так, в 42 закончили Высоцкий, Гоголь, Блок,
Я ж в 47, простите, только начал.

Слова вперед продуманы, движения скупы,
В какой дыре ни оказался, где бы,
Коль дожил до полтинника, решаешь без стрельбы,
Без шума–дыма всякие проблемы.

Хоть я не длинношеее – комплекция не та,
Пишу, но только хватит ли запала?
И где бы ни проведена была еще черта,
Мне все равно, конечно, будет мало.

Знаю, а может ошибка? —
Есть где-то горы, моря…
Здесь же кружится снежинка
В свете густом фонаря.

Было бы дело то летом,
Я бы решил – мотылёк,
Нынче ж зима, конус света
Встал у скрещенья дорог.

Белые мягкие хлопья
Конус крестят вперебой –
Путают, видимо, чтоб я
Сбился, считая их рой.

Словно солдаты на плаце –
Оптом, не штучно, вразвес,
И друг за другом ложатся
Массою белой на лес.

Их промелькнуло немало,
Снежная выпала масть.
Только одна все летала
И не желала упасть.

Так и порхала, как птица,
В света густой полосе,
Лишь бы ей не становиться
Массою снега, как все.

Жить только так, не иначе –
Соло кружить на свету…
Я ж, пожелав ей удачи,
Снова шагнул в темноту.

Не почудилось то мне ведь –
Свет обманчив при луне –
Притаился чёрный лебедь
Чуть от белых в стороне.

В темных водах не заметен –
То ли явь, а то ли сон,
И насколько день был светел,
Столь же чёрен нынче он.

Что же может быть страшнее –
Не волнуя тихих вод,
Изогнул изящно шею
И ко мне сейчас плывёт.

Эх, недобрая примета,
Не иначе, быть беде.
Присмотритесь-ка, ведь нету
Отражения в воде.

Чёрный лебедь – не ворона,
Не приходит без причин.
Может то ладья Харона
Через Стикс плывет в ночи?

Пропадать мне, видно, всяко…
Но тут стало чуть светлей,
Присмотрелся – то ж коряга
Среди бедых лебедей.

Знать, с устатку, голодухи
Померещилось… Отбой!
Почесал я в правом ухе
И отправился домой.

Мысль бьется в коробке надбровной,
Перечеркнут морщинами лоб.
Жизнь скачет аллюром неровным –
То притихла, то с места в галоп,

Отбивая темп престо копытом,
Чтоб догнать ускользающий шанс,
А то катит марщрутом избитым,
Как почтовый в пыли дилижанс.

По-над пропастью мчимся в потемках,
Дать поводьям нельзя слабину,
Колокольчик набат бьет негромкий,
«Очи черные» я затяну.

Худо ль, бедно, далеко ли, близко,
Путеводных не видится звезд,
Свет недоброго лунного диска
Тени лживо бросает внахлест.

Сердцем ёкая в нише подвздошной
Наудачу, навзрыд, наугад,
Доскакать бы, докуда возможно,
И уже не вернуться назад.

Мы живем в нарисованном мире,
Где художник один от тоски,
Чуть мизинец кривой оттопыря,
Положил грубой кистью мазки.

В горле вкус забродившего кваса,
Треугольная в небе луна,
Видно, духом мятежным Пикассо
Тот художник отравлен сполна?

За окном и в душЕ уж темнеет,
Закатился пурпурный квадрат –
То Малевич, а может Пол Клее
Рисовали сегодня закат.

Надо мною, в мазках розоватых
Вверх ногами лежат облака.
Это все я уж видел когда-то —
Несомненно, Моне тут рука.

Время вяло на ветке повисло,
Не касаясь меня и земли,
И с жужжаньем пчелы вьются мысли,
Чую, здесь потрудился ДалИ.

В этот час, зимний, темный, вечерний
Я мечтаю, пока не заснул,
Что наш мир сотворил Ботичелли,
Как «Рожденье Венеры», «Весну»…

И мечта эта душу полощет,
Но открыл мне рассерженный мозг,
Что действительность горше и проще,
А художник – Йеронимус Босх.

Чуда ждать уже не долго –
На минуты счет, не дни,
И рождественская елка
Зажгла яркие огни.

Я сплясал бы летку-енку
Или даже хоровод,
Только правая коленка
Снова жизни не дает.

Что там, чашечка иль блюдце?
Всяко хрупкое, фарфор –
Не желает что-то гнуться
И, увы, держать упор.

Путь лишь важен самураю –
В медных трубах и огне,
Всё равно я прихромаю,
Куда будет нужно мне.

След с прихрустом стелется,
И чего-то жаль.
Обняла метелица
Уличный фонарь –

Яркую горошину.
Белы и легки,
Вьются завороженно,
Снега мотыльки.

Белого парада рать
Все светлит окрест,
Будет долго радовать
И не надоест.

Напророчу я, прости –
Присно и вовек
Будут наши радости
Легкими, как снег!

Если это сбудется,
Жизнь идет не зря,
И кружится улица
в свете фонаря…

Мир вокруг довольно славный,
Но весьма не совершенен –
Все поделены неравно
На стрелков и на мишени,

Тех, что мечутся беспечно
В перекрестии прицелов,
Заблуждаются извечно,
Что их жизнь кому-то ценна.

А другие, что на вышке,
В них постреливают, чтобы
Как бы там чего не вышло,
Без сочувствия и злобы,

Невзирая на погоду.
Людям знающим известно:
Все стрелками быть не могут –
Наверху довольно тесно.

И следят они по кругу
Ненароком, краем глаза –
Коль мелькнет искра испуга,
Сводный залп раздастся сразу,

Как нажали на гашетку,
Одного стрелка не стало,
И мишеней рикошетом
Тоже скошено немало.

Место пусто не бывает,
Из мишеней лезет кто-то,
Мотивация простая –
Пострелять ему охота.

Есть еще другая группа –
Между тех и этих, вроде:
Для мишеней слишком крупны,
А стрелять – с души воротит.

Твёрда, словно бы из из камня
Неподъемная громада –
Это значит, что туда мне,
Всех прикрою, если надо.

В тёмном-тёмном переулке
Тёмный дом уперся в лес,
Там шаги под крышей гулки –
В дом, наверно, кто то влез.

Приближается, похоже,
Повелитель темноты…
Помоги же мне, о боже,
Если есть, конечно, ты!

Откупиться бы рублями,
Но не алчен ведь чужой –
Он сожрёт меня с костями,
Иль явился за душой?

Выпущен уж острый коготь,
Взвизгнул вытертый паркет,
Сердце перестало ёкать,
И надежды больше нет…

Мне на грудь запрыгнул мягко –
Нетяжелый, теплый он.
Разрешилася загадка –
Это же мой кот Семён.

Помяукал он протяжно,
Потоптал слегка кровать –
Ну, давай тебя поглажу,
И мы будем дальше спать.

День субботний скучно долог.
Бросьте свой диван, мужья –
Изогнулась между елок
Свежепавшая лыжня!

Много солнца, мало ветра,
Что там лишку на боках?
Три–четыре километра –
Это минимум пока.

Пусть не валко и не шатко,
Но освоим первый путь,
Как известная лошадка,
Мы уж рысью как-нибудь

Пролетим единым махом
С потом-солью на лице,
А потом с протяжным ахом
Сдохнем где-нибудь в конце.

Возродимся снова в дУше,
И под добрый рокот жён
Налетим скорей на ужин,
Что был честно заслужён.