В большой комнате гремел телевизор: стрельба, шум автомобильной погони, выкрики. Котик заглянул туда — родители смотрели серию детектива «Следствие ведут знатоки».
— С легким паром, Игорек! Ты там что, упал? — спросила мама, не отрываясь от экрана, где два милиционера в аккуратно отутюженных брюках и вроде бы даже в белых перчатках выводили столь же опрятного преступника, заломив ему обе руки за спину.
— А ничего так серия, забористая! — удовлетворенно сказал отец. — Зря ты пропустил, завтра повторять будут, посмотри.
Котик кивнул и пошел на кухню. Через полминуты там появился и отец:
— Ну что, почайку? — он произносил это одним словом.
— Я лучше кефирчику, — ответил Котик.
Чайник стонал и кряхтел на плите, подогреваемый синей газовой короной, и вдруг залился нарастающим свистом. Отец протянул к плите руку, светящаяся корона схлопнулась, свист, достигший высокой ноты, резко оборвался.
Котик помешивал ложечкой варенье в чашке с кефиром; отец уселся напротив и, шумно отхлебнув чай, спросил:
— Ну, как в новой школе?
— Нормуль! — ответил Котик.
— Нормуль — это понятно. А поточнее?..
— А чего поточнее? Нормуль — он и есть нормуль. Оценки нормальные.
Отец кивнул. Вошла мама и тут же присоединилась к разговору:
— Ты вот, Игорек, как в новую школу перешел, все дома сидишь, за занятиями. Спорт тоже бросил.
— Не бросил, мы в школе в баскетбол тренируемся, меня в сборную школы берут, пока запасным.
— О, молодец! — похлопал его по руке отец. — А молчишь…
— Я ж не про то, Игорек… — вздохнула мама. — На улице не гуляешь, друзей не видишь, только занимаешься.
— Мам, раньше ты наоборот говорила… — Котик встал и довольно противным голосом передразнил: — «Все на улице да в секциях, домой только спать приходишь и не занимаешься, в твоем возрасте учиться надо, пока память хорошая….» — он перешел на нормальный тон: — Ты уж определись, что нужно-то…
— Уел он тебя, мать! — усмехнулся отец и добавил: — Вот только грубить маме не надо.
— Мне нужно, чтобы тебе хорошо было, чтобы вырос человеком, — вздохнула мама и села на табуретку.
— Ну ладно, мам, прости, я устал просто… Я пойду лягу, ладно?.. — Котик махнул рукой и пошел к себе в комнату.
Там были изменения. Место старого промятого диванчика занимал новый письменный стол, купленный, когда Котик поступил в физматшколу. Сам диванчик, пропитанный снами и мечтами, теперь стоял на даче, в проходной комнате, почему-то называемой гостиной. Новый же диван, большой, но горбатый и неудобный, был придвинут к противоположной стене. Котик быстро разложил и застелил диван, почистил зубы, пожелал родителям покойной ночи и забрался в одних трусах под одеяло с книгой «Как закалялась сталь». Не то чтобы он был в восторге от Островского, но сей эпос значился в школьной программе.
Осилив всего пару страниц, он отложил книгу, погасил стоящий в изголовье торшер, вытянулся под одеялом, повернул голову и посмотрел на противоположную стену: карта мира все еще висела там, над столом, но индеец с этого места виден не был. Котик вздохнул, повернулся на бок, поджав колени к животу, и закрыл глаза. Мир качнулся и пропал, но тут же вернулся: что-то металлическое упало на кухне. Котик открыл глаза и снова закрыл их, стараясь провалиться в тот самый провал, откуда его выдернул резкий звук. Но, как назло, сон не возвращался. Котик стал переворачиваться на другой бок, но не успел, и ровное сопение тихонько возвестило о том, что он заснул в выгнутой неудобной позе.

* * *
На следующее утро Котик, уже свежий и даже причесанный, выскочил из дома с сумкой через плечо и побежал между домами. Солнечный свет еще не пришел на помощь уличным фонарям, редкой цепью держащих оборону против холодной, секущей ледяным туманом мглы, но уже подкрасил в просвете между домами низкие облака, из черных ставших серыми. По кончику носа стекла капля. Котик вытер ее тыльной стороной ладони и обернулся, взглянув на окно Вишни. Темное. Видимо, еще не встала. Котику сейчас приходилось выходить из дома на час раньше: теперь он учился в городской физико-математической школе, выдержав серьезный конкурс на поступление. Школа прославилась на всю страну, в ней были только старшие классы, по семь на параллели, и ему там нравилось. Но был и существенный недостаток: добираться приходилось далеко, в центр города, около часа езды в один конец.
Котик взлетел на небольшой холм и снова оглянулся — в окне зажегся свет. Он усмехнулся и помчался к автобусной остановке. Оттуда, покосившись на бок и раскачиваясь, грузно отваливал переполненный автобус. На остановке стояли люди — не влезли. Вдали показался троллейбус. Котик взглянул на часы — надо садиться, иначе и опоздать можно. Транспорт приходил сюда уже полный, набитый под завязку в соседнем спальном районе. Народная мудрость гласит: «Как бы ни был переполнен автобус, еще один человек всегда влезет», — и надо было оказаться этим человеком. Для этого предстояло угадать, где будет дверь. Он встал на самый край тротуара, закрыл глаза и сконцентрировался. Вот подкатывает троллейбус, тормозит… дверь проезжает мимо и останавливается на метр дальше. Он открыл глаза — троллейбус приближался. Котик сделал два шага вправо и замер. Когда троллейбус подъехал, дверь оказалась прямо перед ним — медитация удалась. Одна половинка двери приоткрылась, другую держали изнутри, и Котик тут же ввинтился внутрь, прижимая сумку к животу. Вслед за ним вжался какой-то здоровый дядька, спрессовав человеческую массу еще плотнее, но дверь за его мощной спиной не закрывалась. Еще кто-то вроде бы сумел влезть в заднюю дверь. Это был весь пассажирский улов на этой остановке. Троллейбус тронулся, отъехав десяток метров, резко затормозил, и из динамика раздалось: «Пока двери не закроем, никуда не поедем!» После паузы двери закрылись, и транспортное средство, поскрипывая, поползло вперед. Котик, стараясь не касаться лицом черной драповой спины, нависшей над ним, повторял шепотом поэму Блока «Двенадцать», которую учил к литературному конкурсу:
— Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови —
Господи благослови!

— бормотал он, а сзади все вдавливали и вдавливали — на каждой остановке влезали, согласно упомянутой народной мудрости, один, а то и два человека.
Около метро троллейбус, содрогаясь, изрыгнул накопленную людскую массу и тихо отчалил, расправив плечи и задрав рога. Только несколько пенсионерок, удобно усевшихся на мягких сиденьях, остались в обшарпанном чреве. Все остальные пассажиры, включая Котика, наконец-то вдохнули свежего, почти морозного воздуха, распрямили затекшие члены и, обгоняя друг друга, устремились к станции метро.
Поездка в метро особого внимания не заслуживала, но вот оставшиеся полкилометра до школы, расположенной в большом особняке в старой части города, были интересными. Выскочив из метро на оживленный перекресток, Котик сразу же нырнул на тихую улочку с бульваром посередине. Старые тополя, вросшие прямо в асфальт, закрывали белое небо густой хаотичной сетью черных блестящих веток и роняли крупные капли. По бульвару степенно прогуливались собачники и аккуратные пожилые дамы. Поспешность, с которой Котик, как, впрочем, и большинство вечно опаздывающих учеников школы, носился по улицам, была совершенно неуместна на бульваре, поэтому он бежал, легко уворачиваясь от редких прохожих и столбов, по тротуару. И только на полпути к школе перешел на шаг, дыша открытым ртом. Нет, он вовсе не устал, но там находился особняк, ярко выделявшийся среди обшарпанных фасадов своим свежим ремонтом и зеркальными стеклами — это было Генеральное консульство Соединенных Штатов Америки. Над зданием на косом флагштоке уныло висел американский флаг, а на тротуаре в жестяной конуре круглосуточно стоял на посту милиционер в парадной форме; иногда, по вторникам и четвергам, когда консульство вело прием страждущих, и на тротуаре роилась возбужденная толпа, количество милиции утраивалось. Вообще, этот тихий район был облюбован западным дипломатами: чуть в стороне окопались немцы, в соседнем переулке весели три шведские короны, а рядом на красном поле вздыбилось национальное финское животное, лев с белым мечом. Строгий постовой, занятый важным делом охраны покоя вероятного противника, всегда подозрительно смотрел на бегающую молодежь, будто именно от них исходила главная опасность вверенному ему объекту. Поэтому Котик, отведя назад плечи и вытянув руки по швам, маршевым шагом протопал мимо. Он часто обещал себе, что в следующий раз решится и отдаст честь постовому, но каждый раз стальной взгляд немигающих серых глаз и высокомерно задранный выбритый подбородок охранника останавливали его руку, готовую взметнуться к виску. Ах, как бы четко он промаршировал мимо, с ладонью у козырька бейсболки, в положении «равнение налево!», но постовой при таком объекте — это вам не участковый и не патрульный, шутку может и не оценить.
Наконец Котик ворвался в дворик школы. Громадное здание старой постройки, занимающее чуть ли не полквартала, но не видное с улицы, школой было всегда — еще до революции тут находилась немецкая гимназия. До звонка оставалась минута или две, но Котик понял, что что-то случилось: небольшой дворик был заполнен двухцветной толпой — синие костюмы мальчиков и коричневые платья девочек, изредка перемежаемые столь же неброскими пиджаками преподавателей. И только малиновый берет директрисы, казалось, светился в серой массе. Около дверей качались несколько милицейских фуражек. Котик вскочил на приступок ограды, окружавшей двор, увидел своих, нырнул в толпу и объявился уже около Винни-Пуха.
Винни-Пух, в миру Владимир Павлович, был прозван так за инициалы (В. П.), общую схожесть с медвежонком округлостью и небритостью, а также за исключительный здравый смысл. Он преподавал математику и был руководителем класса «9-1», в котором учился Котик. Про свое прозвище он, разумеется, знал и одобрял его, часто подыгрывая, изображая Винни-Пуха из мультика. Любимой его присказкой было: «Это ж-ж-ж неспроста…» — голосом Василия Ливанова.
— Здравствуйте, Владимир Павлович, — подскочил к нему Котик. — Что тут случилось? Пожар?!
— А-а, Игорь! — кивнул Винни-Пух. — И не мечтай! Никакого пожара. Кто-то слезоточивый газ пустил в гардеробе. Сейчас проветрят, и начнем занятия, но первый урок пропал.
— Здравствуйте, Якорь Пригорьевич! — на плечо Котика легла легкая рука.
Это был Яша, друг сразу всех и никого конкретно.
— А-а, Якобы Мракович! — обрадовался Котик. — Как поживать изволите? Почивали покойно?
В новой школе как-то сразу среди ребят образовалась традиция обращаться друг к другу на «вы», с подчеркнутой вежливостью и старорежимными выворотами, да еще и по имени-отчеству. При этом имена и отчества коверкались в пределах относительного созвучия, до потери смысла. Так Яков Маркович Штерн стал Якобы Мраковичем, а Котик, чье отчество было Григорьевич, стал Якорем Пригорьевичем.
— Благодарю вас, — ответил Якобы, — почивали вполне себе покойно. А ваше — как оно?
— Наше оно очень даже. Что тут за оказия приключилась, вы случайно не в курсе?
Яша бросил дурацкий тон и зашептал:
— Говорят, это из второго класса нахимичили. Там Костя есть, химик, знаешь?
Котик кивнул: Костю-химика, победителя международных олимпиад, знали все. На руке у него не хватало фаланг двух пальцев, зато у Енисеича, учителя химии, мерцала не по годам обильная седина — результат не совсем удачного Костиного опыта по производству взрывчатки прямо на уроке.
— Так вот, он там чего-то нахимичил, не помню, как называется, а бутылка выпала из сумки в гардеробе. Ну и понеслось… Сам-то я попозже подошел, а народ вылетал: глаза красные, слезы ручьем, кашляют.
— Ничего себе! А зачем ему этот газ нужен-то был?
— Да кто ж его знает…
Яша оглянулся и тихо сказал:
— Только, уважаемый Якорь Пригорьевич, я надеюсь, все вышесказанное останется исключительно между нами. Мы не будем подводить светоч химической науки под монастырь.
— Разумеется, дражайший Якобы Мракович! Слово джентльмена! А сами-то вы откуда осведомлены… ежели, конечно, сказать соизволите?
— Не соизволим. Счастливо оставаться!
Яша приподнял кепочку и бесследно пропал среди десятков таких же темно-синих пиджаков.
— Игорь! — теперь к нему обратилась Настя Волкова, возможно первейшая красавица всей школы, хотя не все с этим согласились бы, но уж класса — точно.
Она была настолько красива, что у Котика перехватывало дух от ее зеленых глаз, каштановых волос и белоснежной улыбки. В нее были влюблены почти все, но только не он. Какое там влюбиться, он ею просто любовался, получая эстетическое наслаждение, как от сонаты Бетховена, от стихотворения Лермонтова, от портрета Рембрандта. Она была совершенна, а разве можно пошло влюбиться в совершенство!
— Что? — повернулся он к ней.
— Ты большую домашку сделал?
Кроме обычных домашних заданий к следующему уроку, иногда им задавали «большую домашку» сроком на две-три недели. Выполнение ее было даже и не обязательным, но правильно решенная, что требовало серьезных усилий, она сильно влияла как на итоговую оценку за четверть, так и на общее отношение учителей.
— Пуховскую? — уточнил Котик.
— Ну да. По матешке.
— Сделал. Еще не все, но почти.
— Покажешь?
— А я не взял, дома лежит.
Настя сделала огорченное лицо, наморщив лоб и чуть выпятив губу.
— Слушай, а у тебя задачи с собой? — спросил Котик.
— Да. Вот… — она полезла в холщовую сумку с яркими аппликациями в виде безглазых рыбок.
— Так я тогда тебе просто напишу, я же помню, как там решать надо.
— Спасибо, Игорь! — теперь ее длинные ресницы оттеняли округленные зеленоватые глаза, а лоб был идеально ровным.
Она протянула ему тетрадку.
— Внимание! — громкий и четкий голос, умеющий отдавать приказания, раскатисто пронесся над толпой и, отразившись от стен школы, растаял в высоте сероватого неба.
Все обернулись: военрук майор Сидорчук стоял на крыльце.
— Внимание! — повторил он.
Директриса, стоящая рядом с ним на крыльце, что-то ему тихо сказала.
— Первый урок отменяется! Школа закрыта на проветривание. В школу не заходить!
Толпа начала рассыпаться на группки. Настя шагнула было в сторону, но Котик ее остановил.
— Эй, погоди, пойдем, я тебе напишу домашку-то.
— Что, прямо сейчас?
— Ну да.
Она оглянулась кругом:
— А где?
— Пойдем в пирожковую. Угощаю, там и напишу.
Она пожала плечами, но кивнула согласно.
Пирожковая отпала сразу. Половина школы ринулась туда, пожевать вкусный и недорогой пирожок, и очередь высовывалась уже наружу.
— Пойдем в «Теремок», — предложил Котик.
— Там же дорого!
— Ничего, мое приглашение в силе, — галантно сказал он.
Настя чуть удивленно посмотрела на него и подняла брови.
«Теремок» был приятным местом — темноватое и прохладное кафе в полуподвальном помещении с негромкой музыкой было почти пустым. Два кофе и пирожное эклер обошлись Котику почти в рубль.
— Давай задачи, — сказал он, усаживаясь за столик у окна.
Настя выложила тетрадку и, аккуратно обернув эклер салфеткой, надкусила его. Котик же открыл тетрадку, задумался, потом воскликнул:
— Ага! Вспомнил! Вот, смотри…
И он пустился в малопонятные пояснения про подмножества, пересечения, какие-то теоремы. Настя заскучала.
— Давай ты это все напишешь, а я потом перепишу, ладно? Я что-то не очень соображаю.
— Так ведь тебе же объяснить надо, чтобы ты поняла! — удивился Котик.
— Зачем?
— Что — зачем?
— Чтобы поняла. Напиши — и все.
Котик углубился в задачи, время от времени отхлебывая кофе. Хоть он уже решал их раньше, детали приходилось вспоминать заново. Настя старательно и долго приканчивала пирожное, пока, наконец, не одолела его.
— Игорь! — позвала она.
— Ща, секундочку… — он дописал формулу и поднял голову. — Да?
— Тебе еще долго?
— Нет, две осталось.
— Может, пойдем? Второй урок уж скоро начинается.
Котик посмотрел на часы:
— Ага, хорошо. Тогда остальные две задачи потом, да?
— Да. Ты завтра принеси свою тетрадку, я перепишу.
Они вышли из полумрака подвальчика в ослепительный мир, подернутый прозрачной пыльной дымкой. Прямо у крыльца лежали две тощие уличные кошки и слезящимися глазами жмурились на солнце. Котик нагнулся и протянул одной кошке указательный палец. Та приоткрыла один глаз, усердно обнюхала палец, снова закрыла глаза и довольно заурчала.
Школа уже была открыта, обе половинки двери распахнуты, подпертые шваброй и стулом без спинки, форточка в гардеробе открыта настежь. Когда они зашли повесить куртки, в горле запершило. Настя закашлялась:
— Глаза щиплет, как лук прямо.
— Так это же слезоточивый газ, конечно. Пойдем скорее, — он взял ее за локоть.
Она отдернула руку:
— А зачем слезоточивый? Это же демонстрации разгонять в Америке. У нас-то в школе зачем?
— Не знаю. Пойдем.
Они вышли в вестибюль, где на сером каменном полу лежал яркий квадрат солнечного света, прорвавшегося сквозь раскрытое окно. По всей школе разнесся трезвон — первый урок закончился.

— Цветы! — сказал он после молчания.
— Что — цветы? — не поняла она.
— Хоть цветы… — Котик вскочил, глаза его горели. — Кобра говорил, там цветы какие-то!
Вишня хмыкнула:
— Зачем цветы? И так хорошо… Здорово ведь вода шумит? — Она задрала голову. — Котик, а ты знаешь звезды? Что это за звезда?..
Ответа не последовало. Она посмотрела по сторонам: с трудом различимая серая фигура мелькнула со стороны плотины, оттуда раздалось шуршание.
— Ты куда? — крикнула она.
— Я сейчас, подожди… — отозвался голос Котика.
Она снова задрала голову и стала смотреть на звезды. А вдруг сейчас упадет звезда, подумалось ей, надо придумать желание. Она напряглась. «Хочу, чтобы… — задумалась она. — Что же пожелать?.. Сдать экзамен?.. Ерунда! Набор итальянских теней Pupa, как Мухе отец из «Березки» подарил? Нет, тоже не то… Такой романтический вечер, а я — про тени… Надо что-то, чтобы про меня и про Котика… вместе. Давай, можно падать!» Вишня смотрела в небо, а звезда все не падала.

Котик подошел к тому месту, где Кобра днем спускался к воде. Еще не совсем стемнело, было видно темную стену, круто обрывающуюся замшелым камнем, скобы лестницы, спускающейся вниз, и смутно, скорее угадываемую по шуму, чем различимую, белую пену бурлящей внизу воды. Он осторожно поставил ногу на верхнюю ступеньку, поелозил, чтобы убедиться, что ступенька надежная и не скользкая, и уместил рядом вторую ногу. Спустился на одну ступеньку и замер… Еще на одну… Спускаться в темноте было страшно, но не возвращаться же без цветов. Хорошо Кобре, он от природы ловкий, ему все легко…
Еще ниже, вот уже вода бурлит совсем под ногами… Где же тут цветы, про которые Кобра говорил? Вот это, что ли? Чуть правее, в стыке между каменными плитами торчал чахлый пучок травки, увенчанный несколькими крохотными цветками почти черного цвета. Наверное, они синие или фиолетовые, но сейчас в сумерках кажутся черными. Жидковато, конечно, но он же обещал принести цветы, чтобы все не ограничивалось простым «да». Быть может, увидев цветы, она тоже скажет «да», наверняка она скажет «да», это она сейчас просто дурачилась…

Осторожно он потянулся к цветам. Почти достал, еще десяток сантиметров… Переместился совсем к краю лестницы, держась за нее левой рукой и ногой, а правой рукой потянулся за цветами, другой ногой повиснув в воздухе. Достал, дернул… несколько стебельков оказались в руках, но еще три черных цветка издевательски торчали из каменной щели. Так… теперь аккуратно положить уже сорванный букетик в карман штормовки и сорвать эту наглую троицу. Он положил цветы в карман, и тут нога соскользнула с мокрой ступеньки. Поскольку все внимание было сосредоточено на правой руке с цветами в кармане, левая рука, оставшаяся единственной опорой, не успела среагировать, сжаться на скобе мертвой хваткой. Пальцы не удержали веса, разжались, и Котик с головой погрузился в пенящуюся воду. Вода обожгла холодом, одежда облепила тело. Плавать Котик умел хорошо, поэтому не испугался, а испытал лишь злость и досаду. И переодеться ведь будет не во что!
Сильными гребками он вытолкнул себя на поверхность и вдохнул черного воздуха. Теперь плыть вниз по течению и забирать влево — там пляж, можно выйти. Но вода отказывалась ему помогать, будто это и не вода вовсе. Он резкими гребками попробовал держаться на поверхности, но гребков не получалось: вместо привычного сопротивления ладони находили лишь пустоту… Начал подкатывать тяжелый ужас. Это пена, сообразил он, в пене плавать нельзя, в пене даже лодка тонет. Он уже погрузился с головой… Теперь у него полминуты, пока не кончится воздух, чтобы найти решение… И он вспомнил, что где-то слышал, как выбираться из водоворота: надо не бороться с ним, а нырнуть поглубже и там, на глубине, где поток не такой сильный, уйти в сторону и вырваться. Так и тут: пена только сверху, не надо с ней бороться, надо уйти поглубже, там нормальная плотная вода… и плыть на глубине вниз по течению. Он легко под водой проплывает бассейн, двадцать пять метров, сможет проплыть и тридцать пять, да еще течение сильное, это будет уже пятьдесят, а там уж наверняка и пена закончится.

Он начал выгребать брассом, резкими толчками ног помогая рукам. Сильно мешала штормовка, но снимать ее не было времени: заканчивался воздух. Еще два гребка, еще один, еще… Очень захотелось вздохнуть… Теперь-то уж точно пена кончилась, можно всплывать. Два сильных гребка, теперь уже вверх… Глаза вытаращились в темноту — ничего не было видно. Где же поверхность?.. Еще три гребка — кругом все та же черная беспросветная вода, не понять, где верх, где низ, только чернота. Может, он перепутал, где верх… или плыл не в том направлении? В темноте было не разобрать. Еще гребок, последний… И снова вода, кругом вода. Горло судорожно сжалось и отказалось подчиняться разуму, рот непроизвольно открылся в попытке вдохнуть, в глотку вместо желаемого воздуха хлынула вода…

На плечо ему легла легкая рука. Не оборачиваясь, он понял, что это Вишня. Или ему просто очень хотелось, чтобы это была она… Странно, она подошла совсем неслышно.
Он медленно повернул голову. Действительно, там белела не совсем ровная улыбка Вишни, а над улыбкой сверкали ее глаза, но не оранжевым, как там, у костра, а натуральным зеленоватым светом. Вишня дружелюбно улыбалась:
— Котик, ты куда делся?
— Да ну, скучно там, — обиженно протянул он. — И песни какие-то дурацкие… «По морде чайником…»
— Дурак, — ласково сказала она. — Веселые песни у костра, чтобы все хором пели. Про твою же лошадь надо одному петь, а не толпой.
— Это не моя лошадь, а Высоцкого.
— Хорошо, — согласилась она.
Они стояли: она, положив руку ему на плечо, он вполоборота к ней. Вдалеке мерцал костер, и в гул сливались нестройные голоса.
— Пойдем к плотине, — сказал он.
Она убрала ладонь с его плеча и взяла под руку. Он сконцентрировал все свои ощущения на левом локте, куда легла ее ладошка. У него теперь были только локоть, где через грубый брезент он чувствовал ее тепло, и виски, в которых отбойным молотком грохотало сердце. Все прочие части тела были неважны, и если существовали и не отмирали, то сами по себе, на свой собственный страх и риск, без его на то одобрения. Он бы сейчас, не задумываясь, отдал бы любую часть тела, кроме этих двух.
— Так куда ты пропал?
— Так я же говорю…
— Да нет, до того. Вы ушли с Датом и Коброй… А потом они вернулись, а тебя не было. А Кобру спросила, так это дебил только заржал. Дурак!
— Ну я это… Там развалины дома какого-то, фундамент… Я там был.
— Там красиво?
— Ну да.
— Покажешь?
— Завтра покажу, сейчас темно уже.
Они подошли к плотине. Мерно шумела вода, разговаривать пришлось громче. Он снял штормовку и кинул на бетонную приступку. Они сели. Она погладила его по плечу и сказала:
— Ты такой уютный, как медвежонок плюшевый, — и положила голову ему на плечо.
Он склонил свою голову к ней, ухом почувствовал ее волосы, и в ноздри ворвался свежий аромат. Он решил, что это запах ее волос, и ноги стали ватными.
— Слушай, Котик… — сказала она задумчиво.
— Да?
— А ты меня любишь?
Он дернулся так, что ее голова слетела с его плеча. Она изумленно смотрела на него. Он распрямился, в глазах зажглась злость.
— Да! — резко сказал он. — Да!
— Что-то не так? — испуганно спросила она.
— Нет, — Котик и сам испугался своей реакции. — Да.
Он помолчал немного, а потом выпалил:
— Я не так это себе представлял! Все не так!
— Что — не так? — она даже отстранилась немного.
— Ну не так, не так… Я же столько раз об этом думал, представлял себе, я готовился, а тут — раз… и только «да».
— Да к чему ты готовился? — спросила Вишня дрожащим голосом.
— Сказать тебе, что люблю! — закричал он. — Думал, скажу, со стихами там, с цветами, красиво… А ты — бац: «Ты меня любишь?» И что мне теперь, вместо стихов — только «да»?..
Он затих. Вишня с улыбкой сказала:
— Так скажи со стихами, мне приятно будет.
— Да уж все сказал.
— Ну ты точно больной, — она погладила его по руке. — И не похож на плюшевого медвежонка.
— Ну да… — пробурчал он. — Медвежонок с собственным мнением плюшевым не считается.
Вишня пододвинулась и поцеловала его в щеку.
Помолчали. Котик заерзал, покашлял, потом хриплым голосом выдавил:
— А ты?
— Что — я? — хитрые зеленые огоньки мелькнули в ее глазах.
— Ну а ты… меня? — едва выдавил он из пересохших губ.
Она засмеялась:
— Ты же сам на меня накричал, что так спрашивать нехорошо, а теперь сам же и спрашиваешь!
Он молчал и медленно растворялся в ее смеющихся, сверкающих глазах.
— Вот подожди, я тоже поготовлюсь, попредставляю себе… а потом узнаешь, — задорно сказала она. — А пока — помучайся!
Пожар так и не охватил все небо: зарево на западе медленно угасало, с востока выползала темнота, расширяясь и углубляясь, все больше и больше звезд высовывались из сереющего хрустального свода и с интересом безмолвно наблюдали за ними двоими. Они молча сидели рядом на остатках каменного фундамента.

После обеда и шумного, бестолкового мытья посуды на поляне появилось несколько разнокалиберных палаток. Царскими покоями возвышался четырехместный желто-оранжевый дворец Петуха, польский, с тентом и предбанником на двух «молниях». Пара простейших брезентовых однослойных палаток армейского образца, стоявших почетным караулом по обе стороны, только оттеняли шик дворца. Троечка же Котика, тоже с тентом и небольшим предбанником, вытертого коричневого цвета вполне сходила за потрепанный, но надежный рыцарский замок. Все разбрелись кто куда.
— Слышь, Котик, пойдем… — подошел Дат.
— Куда?
— Да ты что! Как это — куда, забыл уже?..
Котик недоуменно смотрел на Дата. Тот расплылся в широченной улыбке:
— Ну ты на рупь скидывался? Не-е-ет, ну если ты жертвуешь в нашу пользу, мы с Коброй возражать-то не будем.
— А-а, ты про это? — догадался Котик. — Пойдем.
Они подошли к Кобре, который держал в руках холщовую сумку, подозрительно округлившуюся на донышке.
— За плотиной есть развалины, там нас не увидят.
— Графского замка? — уточнил Котик.
— Типа того, — кивнул Дат. — Айда.
— Ну да, чтоб на хвост никто не упал, — аргументировал Кобра.
— Чашки взял? — спросил Дат. — Не из горла же пить.
— Я взял, — ответил Кобра.
— Сейчас свою схвачу, — Котик метнулся к куче посуды, чуть покопался, схватил свою металлическую кружку и помчался догонять собутыльников.
Вслед ему удивленно смотрела Вишня.
Трое друзей удобно устроились рядком на камнях давно развалившегося небольшого здания за плотиной. Здание было, наверное, деревянное, и от него остался только прямоугольник фундамента, сложенный из крупных камней, скрепленных вечным, до сих пор намертво держащим цементом. Судя по отсутствию остатков печки, это было служебное, а не жилое здание при плотине. Внутри развалин все заросло кустами и малинником, а чуть в стороне растопырились кусты одичавшей смородины.
— Финны строили, — важно сказал Дат, знавший эти места. — А в войну потом разрушили.
— Какие финны, ты что, тут до границы километров сто, не меньше! — возмутился Кобра.
— Здесь раньше Финляндия была, — пояснил Дат. — А в тридцать девятом наши их отсюда выбили и границу за Выборг отодвинули. Про Зимнюю войну слыхал?
— Ну да, — согласился Кобра, который, похоже, все-таки не слыхал про войну 1939—1940 года.
— Про линию Маннергейма знаешь? — спросил Котик.
— Конечно, доты всякие, дзоты… там даже патроны найти можно, — закивал Кобра. — Только это же в Великую Отечественную…
— Сам ты… в Великую Отечественную, — махнул рукой Котик. — Это в тридцать девятом было, финны от нас защиту строили.
— Ладно, мы сюда историю пришли учить или почему? — повернул все по-своему Кобра.
Он водрузил на плоский камень почти черную бутылку со светлой этикеткой, вытащил из кармана раскладной нож и, надрезав по кругу, аккуратно снял пластмассовую пробку. Запахло спиртом и жженым сахаром. «Агдам» — было написано на криво приклеенной бумажке. Кобра убрал нож и плеснул в три кружки. Каждый взял свою и понюхал. Котика передернуло от запаха.
— А мы закусить-то взяли? — спросил он. — Там еще хлеб оставался вроде.
— Да, — согласился Дат. — Зажевать бы.
— Нефиг, — отрезал Кобра. — Водка с закуской — деньги на ветер.
— Так это ж не водка… — заметил Котик.
— Тем более! — хмыкнул Кобра. — Ну, вздрогнули!
— Погоди, — все оттягивал момент Котик. — А за что пьем-то? Тост нужен.
— Логично, — согласился Дат. — Просто так — нехорошо. За здоровье?
— Ну ты, блин, вообще! — возмутился Кобра. — За здоровье, как в детском саду… Ты что, у тетушки на дне рождения?
— А как надо?
— Ну… давай за лося! — вскричал Кобра и залпом выпил свою порцию. — У-ух!
— За какого лося? — не понял Котик.
— Тупой! — Кобра даже рассердился. — Это так говорится — за все разом, чтобы пи-лося, спа-лося, жи-лося… Понял? Тогда пей давай!
Котик и Дат зажмурились и разом влили в себя густую темно-красную сладковатую жидкость. Немного жидкости успело влиться в глотку и ухнуть вниз, но потом горло Котика сжалось, а то, что уже просочилось, рвануло обратно, так что его чуть не стошнило. Диким усилием он пропихнул остатки пойла сквозь сжавшееся горло. Сердце скакнуло в сторону, но потом успокоилось. От желудка вверх побежала теплая волна. Она дошла до головы и закружила ее по часовой стрелке, потом отразилась в ноги, которые тут же стали ватными, и Котик плюхнулся на теплый камень.
— Хорошо пошло! — одобрительно заверил всех Кобра. — Повторим.
Новая порция прошла без эксцессов, горло не сжималось, и вторая теплая волна заполнила Котика. Потом третья…
Котик лежал на каменной кладке, положив руки под голову, и смотрел в небо. Два небольших белых облака висели в высокой голубизне: одно стояло на месте, а другое медленно приближалось к первому, сжимаясь и уплотняясь, как кулак. Котик ждал, когда же оно ударит другое, неподвижное и расслабленное.
— Жрать хочется, — сказало одно облако голосом Дата, с трудом пробиваясь через шум в ушах.
— Точно, пойдем поищем пожрать. Котик, пойдешь? — ответило другое облако (или все то же — не понять) голосом Кобры.
— Да, я сейчас с вами полечу, — ответил Котик и резко встал.
Земля под ним ушла в сторону и подло толкнула в бок. Он упал на четвереньки, и земля кружилась, как черная пластинка на диске проигрывателя. Землетрясение, что ли?..
— Гы-га-га… — откуда-то раздалось грубое ржание, перешедшее в веселый голос Кобры. — Да Котика-то нашего развезло!
Котик увидел перед собой тяжелые ботинки — почему они не кружатся? Желудок подпрыгнул к горлу. Котик судорожно сглотнул и вцепился взглядом в эти прочные ботинки с потеками грязи на носках, и вращение земли прекратилось. Он закрыл глаза, и земля снова понеслась по кругу, увлекая его за собой. Он снова открыл глаза, но ботинок перед ним уже не было. Сильные руки взяли его под мышки, вздернули и усадили на землю, спиной к каменной кладке. Он поднял голову — перед ним в тумане маячило лицо Кобры со слегка запотевшими стеклами очков.
— Ты… это… пока посиди, — ласково сказал Кобра. — А мы на разведку сходим в лагерь, посмотрим, как там… пожрать чего принесем. Ага?
И очкастое лицо пропало. Котик кивнул и стал рассматривать кусты малины, облепленные липкой молодой зеленью. Потом вспомнил про облака и задрал голову — ну вот, опоздал: два облака уже слились в одно, по форме напоминающее лошадиную голову с шеей, только почему-то летящее назад, в сторону развивающейся гривы. Голова налилась тяжестью, веки стали каменными, удерживать их было почти невозможно. Теперь-то понятно, почему гоголевский Вий требовал поднять ему веки, ибо сам не мог: даже Вий не мог сопротивляться тяжести век. И Котик сдался: глаза его закрылись, тело обмякло, голова упала на плечо. Он заснул тяжелым, беспокойным сном.
Когда он открыл глаза, уже начинало смеркаться. Шею ломило, рука затекла, во рту был наждак, но голова оказалась довольно легкой для такого состояния. Котик попытался встать — еще и затекшая нога застреляла болезненно. Он перевалился на четвереньки, осторожно встал. Чуть качнуло, но вроде ничего… Прихрамывая, он спустился к реке и присел на корточки у воды. Едва не упал, но успел опереться. С шумом ополоснул лицо свежей, почти черной водой, набрал ее в рот, пополоскал и выплюнул. Глотать благоразумно не стал, хотя пить очень хотелось. Потом встал и попробовал сориентироваться. Вроде бы лагерь должен быть слева… Точно, вон и голоса оттуда раздаются!..
На поляне радостно скакал желтый тюльпан костра, то вырастая в половину человеческого роста, то прячась среди отливающих красным жаром крупных поленьев. Вокруг костра на нескольких бревнах сидели подростки. Выделялся Кобра, в руках его млела старенькая гитара на кожаном ремне. Он сосредоточенно смотрел на огонь, а руки жили своей жизнью: левая выкладывала пальцы замысловатыми фигурами на грифе, а правая с остервенением перебирала струны, да так, что пальцев почти не было видно.
— У крокодила морда плоская, — с серьезным видом, глядя в огонь, сообщал Кобра приятным баритоном. — У крокодила морда плоская, у крокодила морда плоская, он не умеет целовать…
И тут уже вся толпа радостно и нестройно подхватывала:
— Его по морде били чайником,
Его по морде били чайником,
Его по морде били чайником
И научили целовать!

Быстрый перебор струн, и новый куплет в исполнении приятного баритона взвился вместе с серым дымом костра:
— У бегемота нету талии,
У бегемота нету талии,
У бегемота нету талии,
Он не умеет танцевать…

Разрозненный хор радостно оповестил всех, что такое универсальное средство, как чайником по морде, и бегемота может научить танцевать.
Котик хмыкнул, схватил чью-то кружку (свою он, похоже, забыл на развалинах, но возвращаться туда не хотелось) и зачерпнул из котелка черную жидкость. Чай оказался довольно противным, терпким и чуть теплым, но он жадно выхлебал целую кружку. Добавку пить не стал.
— Ее по морде били чайником,
Ее по морде били чайником,
Ее по морде били чайником
И научили убегать…

— пропели все про черепаху, которая ходит медленно.
Кобра отложил гитару и потряс кистями рук.
— Дай мне, — сказал Котик, и ухватил гитару за гриф.
— Ого! — удивился Кобра. — А говорил, что не умеешь.
Котик уселся на бревно рядом с Коброй, тронул струны, поднял взгляд. Прямо перед ним блестели громадные рыжие глаза Вишни. Он удивился, что они такие рыжие и яркие, но подумал, что это, наверное, просто отражение огня. Он уселся поудобнее, пристроил гитару, приладил пальцы под первый аккорд, и ударил по струнам:
— Штормит весь вечер, и пока
Заплаты пенные латают
Разорванные швы песка,
Я наблюдаю свысока,
Как волны головы ломают…

Играл он неважно, не тренированные мягкие пальцы не могли надежно зажать струны, и звук получался нечистый. У Кобры подушечками пальцев левой руки можно гвозди забивать: как копыта твердые, у него даже кровь на анализ из правой руки берут — не проколоть такую мозоль от струн. Да и мягкий голос Котика явно не соответствовал надрывной песне Высоцкого. Петь Котик не умел, он просто говорил речитативом, стараясь придерживаться ритма.
Народ закис.
— И рухнет взмыленная лошадь! — закончил четвертый куплет Котик.
— Все, взмыленная лошадь рухнула, — сказал Кобра и положил руку на гриф.
Дат захихикал, Петух заржал, девочки прыснули. Котик остановился. Кобра взял у него гитару и принялся демонстративно крутить колки, настраивая струны. Вишня отвернулась, глаза ее больше не горели рыжим огнем, но Котику показалось, что она улыбается.
Он встал, постоял немного за спинами, глядя на огонь. Взгляд зацепился за яркую точку, которая отделилась от костра и быстро полетела вверх, по спирали вкручиваясь в посиневшее небо, наверное, с целью поджечь его. Поднявшись на несколько метров, она погасла. Потом другая такая же искорка предприняла новую попытку, и опять безуспешно. Костер все посылал и посылал своих светящихся диверсантов к небу, но без толку. Хотя, похоже, кому-то за горизонтом, далеко на западе, это удалось: небо там стало рыжеть, как Вишнины глаза напротив.
Котик, тихо пятясь спиной, отошел от костра и в своей брезентовой ветровке растворился в наползающих сумерках. На темнеющем на востоке небе начали проступать первые звезды. Он с огорчением подумал, что не знает их имен, не знает даже, звезды это или планеты. Вздохнув и решив обязательно летом изучить звездный атлас и выучить хоть какие-то созвездия, кроме Большой и Малой Медведиц, он медленно пошел на шум воды у плотины.

Место оказалось отличное: не очень большая ровная поляна в сосновом бору, нависающая над берегом речки, хорошее кострище, обложенное камнями, и даже два закопченных столбика-рогульки вбиты по бокам. Пониже — небольшой песчаный пляжик, на который можно спрыгнуть прямо с края поляны, а назад забираться по ступенькам сосновых корней. Речка небольшая, но в этом месте широко разлившаяся, а чуть выше по течению шумит стремнина в заброшенной плотине. Побросав рюкзаки и сумки на землю, народ разбрелся, кто куда. Большая группа пошла смотреть плотину. Пара сотен метров по протоптанной тропинке, и они вышли на каменные развалины то ли мельницы, то ли электростанции. Вода перекатывалась через остатки плотины и по узкому каналу, зажатому между двумя каменными стенками, бурля, пенясь и закручиваясь в небольшие водовороты, неслась вниз и успокаивалась, выскочив на широкий плес.
Кобра прошелся по каменной стене канала и обнаружил лестницу из металлических скоб, ведущую вниз. Он лихо спустился по лестнице, потрогал, по-обезьяньи повиснув на нижней скобе, бурлящую воду и влез назад на стену.
— Как водичка? — спросили у него хором.
— Бодрящая! — ответил он. — Без выпивки купаться не полезу… А еще там, у воды, цветочки какие-то растут, сиреневые, — добавил он.
— Айда костер разводить! — крикнул кто-то, и толпа ринулась назад на поляну.
Нашлось несколько туристских топориков, и сухой перестук разнесся по округе. Туристы со стажем рубили сухостой: сушины тяжело рубятся, топор отскакивает от них, зато они отлично горят. Неопытные же энтузиасты бодро валили живые деревца, куда топор входит смачно и глубоко, выдавливая прозрачную слезу на белом разрезе ствола. Получалось легко, но такое дерево горит плохо и не держит жар. Котик принял командование костром на себя. Он отобрал несколько небольших сухих палочек, расщепил топором пару дровин, отыскал кусок бересты, кинул в кострище скомканную газету и бересту, сверху аккуратно положил щепок шалашиком, два полена, а на них — веток и дровин поменьше.
— Эй, народ, у кого зажигалка найдется? — крикнул он, распрямившись.
— Лови! — услышал он сзади.
Обернувшись, он одной рукой ловко поймал зажигалку, брошенную Коброй. Немного пощелкал колечком — вроде работает. И через несколько минут веселый костер с довольным треском уже набрасывался на подбрасываемую ему деревянную дань.
Вокруг костра собралась группка огнепоклонников. Они, почти не мигая, смотрели на однообразные, но никогда не повторяющиеся движения танцора, разбрызгивающего вокруг свет и тепло, отнятые у серых безжизненных деревяшек. Лица были серьезные и одухотворенные. На щеках девочек выступил румянец, бледные же скулы парней контрастно выделились на лицах, придавая им сходство с голливудскими ковбоями.
— Та-ак… девочки кашеварят! — разрушил идиллию Дат.
— Нормально! — возмутилась Муха. — Девочки к плите, а мальчики — отдыхать, да?
— Во-первых, не к плите, а к костру, который, между прочим, уже горит, — весомо поправил Дат. — А во-вторых, мальчики к вам в помощь в качестве кухонных мужиков. Так что, командуйте, девочки!
— Какие еще кухонные мужики? — решила на всякий случай уточнить Вишня.
— Помощники по кухне: картошку почистить, посуду помыть, — пояснил Дат, — Вот костровой у нас — Котик, он за костер отвечает, а кухонным мы назначим…
Он обвел глазами присутствующих, которые скромно опустили глаза и норовили стушеваться, и уже поднял палец, чтобы ткнуть в жертву, как Котик, который уже оказался костровым, а посему ничем больше не рисковал, сказал:
— Эй, Дат, ты, похоже, это дело хорошо знаешь, вот ты сам и будь кухонным…
— Не, ну я… — начал было Дат, но понял, что дело проиграно, и согласно кивнул. — Значит так, девочки, — скомандовал он, — варим макароны по-флотски.
— Не, Дат, ты, по-моему, навоображал себе! — выступила Бобариха. — Чего это кухонный мужик тут раскомандовался? Ты — помощник, вот и помогай, а не командуй тут.
— Ой, извините, сударыня, — начал ехидно Дат. — У вас, видать, в закромах продуктов видимо-невидимо. Ну, давайте, сударыня, скажите, куда бежать и что нести…
— Да ладно тебе, — примирительно сказала Муха. — Давай брать то, что есть.
Дат вытащил две армейские банки тушенки в промасленной бумаге с коричневыми потеками. Тут же появился и пакет с серыми макаронами.
— Кто-нибудь сбегайте за водой! — крикнул он. — Я пока тушенку открою.
Он попробовал вскрыть банку перочинным ножом, но не тут-то было. Тогда он поставил нож на банку и ударил сверху небольшим камешком. «Блиньк!» — сказал нож, ломаясь поперек.
— Да они что, из танковой брони их делают? — пробормотал он, поднимая голову. — А вода где, я же просил принести?! — сердито снова закричал он. — И еще один нож консервный есть у кого?
— А куда воду-то набирать? — негромко спросил Петух.
— В котелок или кастрюлю! — сердился Дат. — Есть у кого?
Молчание. Дат распрямился:
— Что, никто котелки не взял? Та-а-ак… приехали…
— Котик, ты же вроде брал котелок? — неуверенно спросила Вишня.
— Что?.. Котелок — да, в рюкзаке, ближе к спине, — отозвался Котик, который колол маленьким топориком дрова и не слышал последних обсуждений, но на негромкий голос Вишни тут же встрепенулся.
— Уф, слава богу! — Дат демонстративно вытер со лба воображаемый пот. — Петух, принеси воды, только не взбаламуть там со дна.
Он снова обратился к неуязвимой замасленной банке тушенки:
— Как же тебя, заразу такую, открыть?
— Дай сюда, — подошел Котик с топориком в руке.
— Ты что, топором, что ли, открывать будешь? — не очень уверенно сказал Дат. — Не получится.
Котик молча взял банку поставил ее на плоский камень, аккуратно, углом приставил к краю крышки лезвие топора и резко стукнул по обуху камнем. Топор пробил жесть, и в банке образовался разрез несколько сантиметров длиной. Котик делал это впервые, но раньше видел, как взрослые открывали тушенку топором. Он переставил топор чуть дальше и снова стукнул. Брызнула вкусно пахнущая жидкость. После пяти ударов подцепил крышку и приоткрыл ее.
— Ложка пролезет, — сказал он и отошел.
Петух приволок два котелка воды, Котик вырубил прочную палку, которую положили на рогульки над костром, и процесс приготовления пиршества пошел.
Вскоре поляну заполнили фигуры, сидящие на камнях и бревнах или стоящие, с мисками в руках. Трапеза была в разгаре: макароны с тушенкой были распределены по разнокалиберным мискам, и над поляной повис аппетитный дух. На тряпочке лежали крупно порезанные белесые огурцы, зеленоватые помидоры и скорее наломанный, чем порезанный хлеб. Знатный финский нож был воткнут в бревно.
— А что, недурно! — выразил общее мнение Кобра, подходя к костру. — Там добавка есть?
— По стенкам поскреби, — отозвалась откуда-то сбоку Бобариха.
Шпора подошла к костру, заглянула в дымящийся котелок с черной жидкостью.
— Это чай, что ли? — спросила она.
— Чай, — ответил кто-то.
— А чем его наливать? Поварешка есть?
— Поварешка не приехал! — заржал Кобра. — Он бы тебе налил, конечно.
— Тань, ты прямо кружкой черпай, — посоветовала Бобариха.
Шпора с сомнением посмотрела на пластмассовый стакан без ручки, который она держала в руках.
— Тань, налей моей, — сзади оказался Котик. — Я из нее еще не пил. Давай.
Он зачерпнул своей металлической кружкой темную густую жидкость из котелка и перелил в стакан Шпоры.
— Спасибо, Игорь, — сказала она и осторожно отхлебнула.
И тут же закашлялась.
— Вы что! — вытаращила она глаза. — Что это?
— Чай вроде… — не очень уверенно ответила Муха. — Я чай сыпала.
Тут же рядом нарисовался Дат и зачерпнул себе из котелка.
— Ого! — сказал он, попробовав. — Ты сколько чая туда всыпала?
— Пачку! — почему-то обиделась Муха. — Со слониками, хороший чай.
— Потом кипятили? — заинтересовался Кобра.
— Нет, — ответила Муха.
— Котелок висел там, когда мы насыпали чай, — пришла на выручку подруге Вишня. — Пока этот кухонный мужик пришел да снял, может, и покипело немного.
Кобра ринулся к котелку, запустил туда кружку и с шумом отхлебнул.
— Сильно! — прокомментировал он, вытирая рукавом рот. — Знатный чифирь получился. Где ты так научилась?
— Да ну тебя, дурак! — обиделась Муха. — Сам заваривай тогда.
— Не-е… — не согласился Кобра. — У меня так сильно не получится.
Вишня резко подошла, схватила котелок с чифирем и вылила его на землю.
— Кухонные мальчики! — скомандовала она. — Принесите-ка и вскипятите еще воды, сделаем нормальный чай.

Она быстро пересекла знакомые на ощупь сумерки подъезда и с силой толкнула дверь. Яркий свет вонзился в глаза, ослепляя и раздражая. Вишня недовольно тряхнула головой и прищурилась. Под кустом напротив угадывалась неприметная тяжелая фигура. Глаза привыкли к свету, и она с удивлением опознала Котика, в бесцветной робе и громадным, цвета выцветшей детской неожиданности, рюкзаком за спиной. Она громко рассмеялась:
— Привет, Котик! Ну ты и турист, прям как из мультика про Чебурашку!
Сама она выглядела довольно ярко — белые полукеды, синие спортивные штаны, красная куртка-анорака, и зеленая шапочка с помпончиком, да еще рыжие волосы — палитра жизнерадостного художника. В руках была небольшая спортивная сумка с надписью «Спорт», чтобы никто не сомневался.
— Привет, Вишня! — приветствовал ее улыбающийся Котик.
— А что у вас, ребята, в рюкзаках?.. — пропела она и ткнула в рюкзак кулачком.
— Там палатка, спальники… мы же вчера в гараже…
— Ага! Пойдем?
— Давай сумку понесу, — предложил Котик.
— Ага, а потом разбегусь и еще сама на шею прыгну. У тебя ж рюкзак сейчас тебя уронит.
— Слушай, ну так вроде…
— Ты и так для меня палатку и спальник несешь. Так что давай уж… — и она легко двинулась в сторону автобусной остановки.
Котик бодро потрусил рядом. Дорога пошла чуть в гору; горка была невысокой, метров десять, но довольно крутая. Он отстал и, наклонившись вперед и уставившись в землю перед собой, размеренно, впечатывая шаг за шагом, шел вверх. Оказавшись наверху, он поднял голову. Вишня была шагах в пяти впереди. Тяжело дыша и поддерживая рюкзак сзади руками, он ускорил темп.
На остановке уже были все свои, толпились около груды сумок и рюкзаков, поверх которой возвышалась видавшая разные виды гитара Кобры на широком кожаном ремне. Котик тяжело свалил рюкзак на асфальт. Его груз был самый большой. Кобра курил, по привычке пряча сигарету в руке.
— Ого! — сказал он. — Котик-то наш серьезно к делу подошел. Жратва?
— И жратва тоже, — признался Котик.
— Это правильно, жратвы много не бывает. Я вот, как выпью, меня завсегда на хавчик пробивает, так что молодчина, Котик! Благодарность от всего коллектива!
Девочки хихикнули. Вишня глянула на Котика: на его лицо наползло кислое брезгливое выражение. Она ему улыбнулась, он покраснел и заулыбался в ответ.
— Эй, народ, вон троллейбус идет! — закричал Дат. — Залезаем?
— Погоди, — высказалась разумная Вишня. — Мы все тут, никого не забыли?
— Да все-все… — закричал Петух, подхватывая красный рюкзачок. — А если кто опоздал, пусть сам добирается.
Гора сумок на асфальте рассосалась и тут же, перегруппировавшись, оказалась на задней площадке троллейбуса. В сумке Кобры что-то глухо звякнуло, на что он довольно ухмыльнулся и подмигнул Котику. Девичий разговор сплелся клубком в одном углу площадки, а серьезные и прямолинейные мужские темы заворочались в другом. На последующих остановках новые пассажиры, увидев туристов, спешно проходили в середину салона, иногда несердито ворча под нос что-то про перегороженный проход.
— Народ, скидываемся мне по пятачку на проезд, обилечу, — заявил Петух.
— Ага, щас, половину пятаков в карман положишь, а билеты на всех оторвешь… Мы уж сами как-нибудь! — парировал Поварешка.
— Ну сам и покупай тогда! — обиделся Петух.
— Спокухин! — рассудил Кобра. — В это время тут контролеров не бывает, верняк. Экономим.
Бобариха дернула его за руку и что-то прошептала на ухо, но он отмахнулся:
— Ты еще предложи за провоз багажа заплатить.
Бобариха собрала с девочек деньги, бросила их в кассу и оторвала билеты. Мальчики остались необилеченными.
Как и предполагал Кобра, контролеры не появились, и вскоре гора сумок улеглась уже на гранитном полу Финляндского вокзала. Билеты на электричку были куплены честно и всеми, даже Кобра решил не рисковать ехать без билета — в электричках контролеры суровые, чай не троллейбус. Барахло было загружено в электричку прямо на входе в вагон, гитара, разумеется, возлежала сверху. Веселая компания оккупировала два купе, впрочем, поезд был все равно практически пустой. Колеса застучали на стыках, в приоткрытое окно потянуло свежим воздухом. Дат достал колоду карт:
— Эй, девчонки, в очко на раздевание?
— Дурак! — припечатала Вишня.
— Сашенька, ну не в электричке же, — сладким голосом пропела Муха. — Давайте лучше в «дурачка».
Тут же организовался подкидной-переводной «дурачок». Котик вообще-то хорошо играл, вычисляя карты соперников, но не в такой же толпе, где отбиться практически невозможно, когда все подкидывают. Два раза он сыграл, в дураках не остался, но и не выиграл, а потом вышел из игры. Он подошел к куче барахла, взял Кобрину гитару, тронул струны. Гитара была поганенькая, но настроена хорошо — музыкальный слух у Кобры был отменный.
— Эй, положи гитару! — раздался оклик Кобры. Потом он задумался и спросил: — Котик, а ты что, на гитаре играешь?
— Нет, я так просто.
— Сбацай нам что-нибудь, — встрял Дат.
— Да не умею я, — Котик положил гитару на место и сел на сиденье в соседнем купе.
К нему подсела Шпора:
— Игорь, а ты и правда не умеешь на гитаре?
— Не умею… ну, вернее, я немного занимался, а потом бросил, у меня не получается… так, как у Кобры, не получается…

* * *
Через пятьдесят минут толпа высыпала на платформу на небольшой станции посреди леса.
— Ну и куда? — поинтересовался Кобра с гитарой наперевес.
— За мной! — скомандовал Дат и спрыгнул с платформы прямо на землю.
Остальные попрыгали за ним. Галантный Поварешка подавал снизу девочкам руку, чтобы они могли опереться в прыжке. Некоторые даже соглашались воспользоваться опорой. Хорошо, что Котик догадался не прыгать вниз с рюкзаком, а положил его на край платформы, спрыгнул налегке, а уж потом взгромоздил тяжелый груз на спину.
— Тут недалеко, — сказал Дат и потопал по узкой тропинке вдоль рельсов.
Остальные потянулись за ним, растянувшись длинной цепочкой. Котик, топавший в середине, вышел на пути, чтобы догнать Дата и расспросить про место, куда они шли. Шагать по шпалам оказалось ужасно неудобно: шаг получался короткий, приходилось семенить и все время смотреть под ноги, чтобы не оступиться. По скользким узким рельсам тоже не пройдешь, особенно с раскачивающимся за спиной рюкзаком. Он вернулся в колонну, вклинившись между Петухом и Поварешкой.
Вскоре свернули, вступив на извилистый хвост давно заброшенной кочковатой проселочной дороги, которая, как анаконда в джунгли, уползала в зарастающее сорняками поле. Мелко извиваясь, она вела стайку задумчивых подростков к сосновой роще. Невысокое еще солнце светило сзади, так что перед каждым по растрескавшемуся суглинку бежала, чуть раскачиваясь, размытая тень, казавшаяся в дымке почти осязаемой. Если оглянуться, то идущие сзади выглядели святыми из-за светлого ореола, нимба вокруг головы и плеч. Неизвестно откуда на одной повторяющейся ноте далеко разносился призывный и безрадостный клич какой-то птицы. Поддерживать разговор не получалось, шли в тишине, завороженные открытой природой, не обращающей на гостей никакого внимания. Когда вошли в рощу, Дат стряхнул оцепенение:
— Ну вот, господа, почти пришли!
— А дамы — что, не пришли? — возмутилась Бобариха.
— И дамы пришли, — согласился Дат.

Почти все свободное пространство на полу небольшой комнаты Котика было завалено барахлом. Выцветший рюкзак с распущенной шнуровкой безвольно обмяк зеленовато-серым бурдюком ровно посредине, раскидав щупальца лямок. Обрубок туго свернутой палатки пристроился рядом, возлежа верхней частью на мягком цилиндре спальника. Носки, шапки, продукты ровным слоем покрывали пол. Котик сидел на полу, расставив ноги, над ним стоял отец. Снизу Котик почти не видел его лица, а плохо выбритый с провисшей складкой подбородок симпатий не вызывал, поэтому мальчик смотрел в пол прямо перед собой.
— Так зачем второй спальник? — выспрашивал отец.
— Ну я же сказал — вдруг кому понадобится… — монотонно отвечал Котик.
— Сколько вас всего идет?
— Человек десять.
— А чего ж ты не десять спальников берешь?
— Другие тоже берут, но, может, кому-то не хватит.
— Молодец, заботливый какой! — ухмыльнулся отец.
— Хорошо, не буду брать второй, только себе возьму. Можно?
— Да ладно, бери оба, мне же просто интересно, может, ты кому-то конкретно берешь? Ты же не просто так его из гаража притащил.
— Нет, никому. Давай… я не буду второй брать?
— Да бери, бери… — снисходительно сказал отец. — Только не прожги его там и не залей. И вкладыши возьми.
— Угу.
— Так… Продукты какие берете? Крупы там, тушенку?
— Пап, не буду я их брать. А то, как дурак, со своими крупами буду.
— Как дурак? — удивился отец. — Да нет, Игорь, это те, кто не возьмут продуктов, дураками окажутся, когда проголодаетесь. У вас же начпрода нет, вы не сговаривались, кто что возьмет?
— Угу.
— Что — угу? Вот и бери побольше. Если что, назад привезешь. А тушенка с макаронами еще никому в походе не мешала.
— Ну, па-а-ап….
— Выходит, спальник мы на всякий случай берем, тут мы умные, а продукты прихватить, так это — как дурак, да?
— Ладно, ладно, возьму!
— Котелок кто-нибудь берет?
— Я не знаю.
— Понял. Возьмешь наши котелки, два, которые друг в друга вкладываются.
— Но…
— Никаких «но». Лучше лишние иметь, чем вообще без котелков.
Котик уныло глядел на разбросанные вещи, а отец продолжал:
— Топор, фонарик?
— Пап, ну мы же всего на один вечер…
— Слушай отца: фонарик нужен и на один вечер. Топорик тоже не помешает. Спички возьми.
— У Сергея зажигалка есть.
— Зажигалка? Курит, значит.
— Нет, что ты, пап!
— Да ладно, не заливай мне, зачем еще зажигалка нужна… Ты только не вздумай!
— Не-ет… я — нет.
— Вот-вот.
В комнату заглянула мать:
— Игорек, и туалетную бумагу возьми.
— Ма-а-ам! — взвыл Котик.
— Не «мам», а возьми, — строго сказал отец. — Отмотай немного от рулона, в пакет полиэтиленовый заверни — и в карман куртки. Не понадобится — назад привезешь, а понадобится — помянешь маму добрым словом.
— Да обойдусь я!
— Обойдешься? А чем ты задницу будешь в лесу подтирать, если приспичит? Березовыми листочками? Или крапивой? А ты знаешь, какие еще растения, кроме крапивы, ожог вызывают? Ты вообще когда-нибудь листиком подтирался?
— Нет, ну…
— А я подтирался. После войны в деревне у бабы Веры даже газет не достать было. Да и вообще, за использование таким образом газеты «Правда»…
— Что?
— Ничего… Бери бумагу. Все.
Котик встал и, демонстративно повесив плечи и загребая ногами, поплелся в туалет.

* * *
За окном было почти темно, Котик сидел за столом и читал химию. Настольная лампа слева освещала почти весь ученический стол и бросала овальное желтое пятно на потолок. В доме напротив в одном окне мигал свет — то зажигался, то гас. Котик присмотрелся. Дом был далеко, не разобрать, что там происходит. На сигнал SOS (три коротких, три длинных и снова три коротких) было непохоже: мигание шло с равными промежутками. Непонятно… Котик отложил учебник и встал. Посреди комнаты в сумерках возвышался небольшой, но тяжелый замшелый лесной валун, из-за которого выглядывал хитрый лесовичок. Котик щелкнул выключателем на стене и зажмурился от хлынувшего с потолка света. Валун оказался набитым и увязанным рюкзаком, а лесовичок… А лесовичка не было — видимо, успел спрятаться. Котик смотрел на рюкзак, и желание куда-либо ехать уменьшалось и уменьшалось, пока совсем не пропало. Ему стало скучно и тоскливо. Лучше бы остаться завтра дома, почитать химию, сделать себе воды с вареньем, поставить на проигрыватель пластинку «Порги и Бесс» в исполнении Фитцжеральд и Армстронга… Но уже никак не отказаться. Весь вечер они созванивались и договаривались, что и как. Завтра в 10:20 на остановке. Значит в десять минут одиннадцатого надо быть у Вишниного подъезда.

* * *
Котик лежал и при свете торшера читал рассказы Александра Грина. Рассказы были мрачные, про щемящее одиночество и недобрые предчувствия. Глаза перестали видеть текст, он задумался. Рюкзак посреди комнаты опять норовил превратиться в булыжник.
Ручка двери повернулась, в комнату заглянула мать.
— Игорек, ты все собрал?
— Да, все.
— Тебя во сколько разбудить?
— Ну… давай в полдевятого.
— Игорек, давай пораньше: я же ухожу в четверть девятого, а надо еще проверить, как ты собрался, попрощаться.
— Мам, я нормально собрался. Буди когда хочешь. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — ответила мать с тяжелым вздохом и закрыла дверь.
Из-за закрытой двери было слышно, как она что-то шепотом втолковывает отцу. Вскоре дверь снова отворилась, теперь это был отец.
— Игорь, я завтра попозже на работу пойду, так что дособерем тебя.
— Да все у меня собрано!
— Хорошо, завтра тебя разбужу. Все, спок!
— Спок! — ответил Котик.
Дверь закрылась. Он с раздражением захлопнул книгу, кинул ее на стол и, не вставая, дотянулся до выключателя торшера. Стало темно. Котик глянул на стену: индеец натянул безобразную насмешливую ухмылку и развязно подмигнул. Котик показал ему язык, повернулся на правый бок, вытянув руку в сторону рюкзака, и закрыл глаза.
Спал он плохо. Иногда на секунду включал торшер, чтобы посмотреть на часы, и тут же гасил снова. Время двигалось скачками: 3:27… 3:39… Индеец на карте, похоже, спал… 3:54… Да когда же утро наконец?! Может, встать, химию почитать…

* * *
— Или кто-то сейчас встает, или в поход никто не идет! — прорвался в его ватную голову знакомый голос.
Котик с трудом разлепил один глаз. Над ним стоял отец, было светло.
— Ща… — пробормотал Котик и снова стал проваливаться в стремительно закручивающуюся по часовой стрелке воронку.
— Ага, — согласился откуда-то сверху голос. — Значит никто никуда не идет.
Резким броском Котик медленно повернулся на бок, спустил ногу и стал перекатываться к краю дивана. Героическим усилием сел и разлепил глаза, но ничего не увидел, кроме размытого света.
— Сколько? — спросил он.
— Семнадцать, — ответил отец.
Голова начала немного проясняться, а взгляд фокусироваться.
— Что — семнадцать? — удивленно спросил он.
— А что — сколько?
— Времени сколько?
— В смысле, который час? Почти девять.
Котик вздохнул, встал и, качаясь, побрел в туалет.
Завтрак и сборы получились скомканными. Отец что-то внушал, твердо и убедительно, иногда переходя на доверительный тон, почти шепот, но Котик не слушал. Он согласно кивал головой и поглядывал на часы, минутная стрелка которых неспешно опустилась вниз и, повисев там немного, начала неумолимо подниматься, почти незаметно прыгая со ступеньки на ступеньку. Он перетащил рюкзак из своей комнаты в прихожую и еще раз глянул на карту: носатый индеец невозмутимо смотрел на него перекошенным глазом.
Когда стрелка на часах встала вертикально и приготовилась начать получасовой спуск, Котик уже стоял одетый в прихожей и тщательно зашнуровывал высокие кеды.
— Ничего не забыл? — спросил отец.
— Вроде нет.
Отец приподнял рюкзак:
— Ого, ничего так, приличный! Помочь до лифта дотащить?
— Па-а-ап!.. — возмущенно протянул Котик.
— Да ладно, я же шучу, — отец дружески, но довольно больно ткнул сына в плечо и потрепал по голове.
— Угу, — кивнул Котик, надевая выцветшую брезентовую отцовскую штормовку.
— Пока, я пошел, — сказал он, взгромоздив на спину бесформенный груз, который тут же оттянул плечи назад.
— Пока, Игорь! — отец снова похлопал его по плечу и отступил.

Вскоре пришел и отец. Идея о походе привела его в детский восторг: глаза загорелись, и он ударился в воспоминания:
— Да мы в твоем возрасте все время в походы ходили. Палаток-то, конечно, не было, так мы из лапника шалаши делали. Хочешь, я тебя научу шалаш делать?
— Обязательно, пап… но не сейчас, ладно? Можно, я сейчас палатку возьму?
— Конечно, бери. И картошку обязательно возьмите. Ее на углях печь — самое милое дело. Только вы не сожгите, а именно запеките. Надо сперва, чтобы костер прогорел, чтобы огня почти не было, чтобы угли остались горячие, красные такие… лучше, чтоб много углей. Потом, значит, картошку надо в угли закопать, и пусть печется минут двадцать или полчаса, но костер уже жечь не надо. А потом вытаскиваешь — и у нее корочка такая черная, горячая, ее надо снять…
— Пап, да ты же мне уже показывал про картошку.
— Ах да…
— А палатка где?
— Палатка? Кажется, в гараже. Или наверху, на антресолях… или на задней верхней полке, справа, над канистрами.
— Я сбегаю?
— Сходи с ним, — вмешалась мама. — Он ведь там такой порядок наведет…
— Да ну, мать, — отмахнулся отец. — Самостоятельный человек, в поход вон собирается… Сам наведет, сам и уведет. А я устал, этот чертов отчет сегодня… Что у нас на ужин? Пахнет отменно… — Он принюхался. — Печенка, угадал?
Мама буркнула:
— Угадал… Ты, когда голодный, всегда угадываешь, — и пошла на кухню.
— Ну, сынище, сам докопаешься до палатки?
Котик радостно кивнул.
— Тогда дуй. Ключ, как обычно, в ящике.
— А спальник?
— А там же где-то, рядом с палаткой.
— Я еще рюкзак возьму, ладно?
— Бери, конечно, не в руках же все нести.
Зазвонил телефон. Отец снял трубку.
— Алло… Да… Да, конечно, сейчас позову.
Он прикрыл трубку ладонью и удивленным голосом сказал:
— Игорь, это тебя. Девочка какая-то… — и подмигнул маме.
Котик зарделся, выхватил трубку и потянул телефон в свою комнату. Провод у телефона был длинный и дотягивался до угла дивана в комнате Котика. Он захлопнул за собой дверь, уселся, сгорбившись, на диван и только тогда скорее шепнул, чем сказал в трубку:
— Да?..
— Привет, Котик! — приветствовала его трубка.
— Привет, Вишня! — оглянувшись на дверь, шепнул он.
— Тебя плохо слышно.
— А сейчас? — Котик сложил ладонь трубой между ртом и микрофоном телефонной трубки.
— Сейчас нормально, только как будто из бочки говоришь, — хихикнула Вишня.
— Ага.
— Погулять не хочешь немного? А то меня предки выгоняют подышать.
— Давай! Слушай, мне надо в гараж за палаткой сходить. Давай вместе, а?
— А где это?
— Да через Березовку наискосок. Минут пятнадцать идти. Заодно и подышим.
— Хорошо! Выползай.
— Ага, я через пять минут.
— Пока!
Через пять минут Котик был у знакомого подъезда. Вишня пока не вышла. Он прошелся взад и вперед, попробовал заглянуть в окно ее квартиры, но там ничего не было видно. Прямо над ним нависала ветка березы с распушившимися сережками. Он подпрыгнул, даже кончиками пальцев дотронулся до ветки, но зацепить ее не смог. Тогда он отошел на несколько шагов, разбежался и прыгнул, как при атаке на кольцо в баскетболе: правым плечом вперед, вытянув вверх руку. Пальцы, почувствовав кору, сжались, и приземлился он уже с изогнутой упругой ветвью с дрожащими зелеными липкими листьями.
— Ты что тут, хулиган, делаешь?!
Он обернулся: сзади неслышно подошла невысокая длинноносая старушонка, напомнившая ему старуху Шапокляк из мультфильма про Чебурашку. Она размахивала полотняной сумкой и кричала:
— Не напасешься на всех деревьев. Обязательно хулиганы все ветки пообламывают!
Котик отпустил ветку, та со свистом распрямилась, листья и шелуха полетели в сторону старушки, хотя в нее и не попали.
— Вот сейчас в милицию позвоню! — не успокаивался визгливый голос. — Посмотрите, люди добрые, он в меня кидается!
Котик стал осторожно пятиться, чтобы слинять за угол дома.
— Лидия Борисовна! Успокойтесь, это мой друг, он ничего не сломал, — к нему на подмогу уже бежала Вишня.
— Так это твои друзья тут все ломают? — перекинулась на нее старуха. — А ведь такая хорошая, послушная девочка была. Испортили тебя совсем эти друзья. Я родителям-то твоим все расскажу!
— Пойдем отсюда, — сказала Вишня и взяла Котика под руку.
Котика повело. Звуки и краски пропали, все заполнили тактильные ощущения. Он сфокусировал все свои чувства на правом предплечье, между ладонью и локтем, где была теплая ладонь Вишни. Ладонь чуть сжала его руку и потащила в сторону. Котик, все еще упиваясь невероятным ощущением, послушно шагнул в сторону. Через несколько шагов теплая ладонь соскользнула с его руки, и он вернулся в реальность.
— Чего эта старуха Шапокляк так разоралась?
— Старуха Шапокляк? — переспросила Вишня. — А что, точно, похожа! Это соседка, Лидия Борисовна, она вообще-то хорошая, так что ума не приложу, чего она так расшумелась, не обращай внимания.
Теперь они шли рядом, иногда касаясь друг друга плечами. Он норовил раскачиваться посильнее, напоминая не очень трезвого моряка, только сошедшего на берег, чтобы иногда задевать ее плечо. Он был в рубашке с коротким рукавом, а на ней была серая водолазка: хоть непосредственного контакта плеч при этом и не получалось, все равно было приятно. А Вишня просто не замечала этих случайно-регулярных прикосновений, она размышляла, зачем и почему вступилась за Котика. Ведь Лидия Борисовна — такая добрая соседка, всегда пирожком своим угостит, вкусным, с капустой или курагой. А тут почему-то выступила в роли старухи Шапокляк, верно Котик подметил, а его стало так жалко… Лишь бы Лидия Борисовна не обиделась.
Они уже шли по Березовке — так назывался парк, представляющий собой большую березовую рощу с хаотично проложенными грунтовыми дорожками. Вишня любила Березовку, но одна побаивалась тут ходить — из-за собачников, которые спускали своих зверей с поводка, и те радостно носились между деревьями, обнюхивая редких прохожих. Сейчас собак поблизости не наблюдалось, да и с Котиком тут было поспокойнее.
— А как ты думаешь, сейчас березовый сок уже можно пить? — спросила она.
— Сок? Не знаю… — задумался он. — Слушай, а давай попробуем! — Котик воодушевился. Он обшарил свои карманы, вытащил ключ, осмотрел его, потрогал. — Не, не пойдет, не расковырять… А у тебя ножа нет с собой?
Вишня посмотрела не него, как на сумасшедшего: откуда у нее нож?
— Да ну его, этот сок, я просто так спросила, — сказала она.
Котик рванулся к ближайшим кустам и вернулся с осколком зеленой пивной бутылки.
— Во, смотри, какая острая! — он помахал «розочкой» перед ее лицом.
Вишня отступила на шаг назад. Котик подошел к ближайшей березе и стал острым краем осколка отколупывать бересту. Под бело-черным лоскутом показалась гладкая, как будто костяная, чуть желтоватая поверхность. Стоило расцарапать ее, и тут же прозрачная слеза собралась на краю белой ранки.
— Смотри, сок выступил! — позвал Котик.
Вишня подошла чуть ближе, и вид слезящейся раны на беззащитном теле ошеломил ее. Судорожно сглотнув, она шагнула в сторону:
— Пойдем.
— Сейчас, только попробую.
Котик слизнул капельку и поморщился:
— Ну и горечь! Как его только пьют?
Новая капля тут же набежала в уголок древесной царапины взамен слизанной. Оставив слезоточащую раной березу, Котик рванул за Вишней.
Вскоре они подошли к большому скопищу металлических коробок. За уродливыми и грубо сваренными воротами бесконечными рядами тянулись железные гаражи, окрашенные во вгоняющий в уныние грязно-зеленый цвет.
К ним бросились два здоровых лохматых зверя неопределенного цвета и породы — собаки, но с примесью, похоже, медвежьей крови. Вишня замерла.
— Не бойся, — тронул ее за руку Котик. — Они добрые, просто их подкармливают обычно, а я забыл сегодня взять.
Звери внимательно обнюхали руки и обувь прибывших и наперегонки умчались куда-то за гаражи. На скамеечке на солнце сидел осоловевший мужичок в сальном ватнике, сторож. Он вопросительно уставился на парочку. Котик неуверенно махнул ему рукой, сторож одобрительно кивнул и, откинувшись затылком к стене, блаженно прикрыв глаза.
Вишня вслед за Котиком свернула в первый ряд гаражей. Она с интересом осматривалась: раньше ей никогда не доводилось бывать в таких местах. Уходящие почти к горизонту ряды ржавых железных коробок, отсутствие какой-либо растительности, кроме клочковатой крапивы и лебеды, в узких, даже не проходах, а щелках между гаражами, и запах машинного масла. У серых ворот № 175 Котик остановился, приподнял грязную, когда-то бывшую белой, перевернутую пластиковую канистру, под которой оказался большой амбарный замок. На удивление маленький ключик провернулся в замке, и стальная дужка отпала. Котик с царским величием раскрыл две скрипящие половинки ворот и улыбнулся — вот, мол, что у меня есть.
В гараже мордой наружу стоял зеленый москвичок, много повидавший в жизни. Вдоль правой стены тянулся засаленный и с трудом различимый под грудой промасленного барахла верстак. Над головой нависали тяжелые антресоли, заваленные досками, лыжами и велосипедами. Все было пропитано коричневатым машинным маслом, но место это отнюдь не казалось грязным.
С одной стороны машина стояла почти вплотную к стене, с другой был оставлен узкий проход, в который Котик и просочился боком, растворившись в темных недрах гаража. Оттуда послышался стук, грохот, сдавленные ругательства, потом появился и сам Котик. Выйдя наружу, он согнулся и с ожесточением стал усердно тереть коленку.
— Не подобраться, — обиженно сказал он. — Там на задней полке лежит, мне не достать.
Вишня развела руками.
— Слу-ушай… — задумчиво сказал Котик и полез шарить рукой где-то на притолоке. — О, точно! — гордо помахал он перед Вишней ключом.
— Ты что? — удивилась она.
— А что? Мне ж не достать, надо машину выгнать.
— Может, не надо?
— Надо!
— А ты разве умеешь?
— Ха! Да я с отцом уже и на дачу ездил. Конечно, умею!
Он ключом отпер водительскую дверцу и с трудом протиснулся на сиденье — широко дверь было не открыть. Вишня в растерянности стояла — его необычная уверенность смутила ее. Неожиданно громко взревел мотор, она испуганно отскочила в сторону. Мотор немного успокоился, и москвич, аккуратно переваливаясь по очереди колесами через порожек, медленно выполз на улицу. В носу защипало от удушливого белого дыма. Двигатель заглох, и довольный Котик вылез, громко хлопнув дверцей.
— Ну, видишь, все же нормально, — сказал он и нырнул в гараж, подернутый белесоватым туманом.
В глубине он закашлялся — дым был довольно едучий, но скоро выскочил, держа в руках серый продолговатый мешок с палаткой и брезентовый абалаковский рюкзак. Положив это все на багажник машины, он снова нырнул в гараж.
— Слушай, а тебе спальник нужен? — раздался оттуда его голос.
Дым подрассеялся, и темная фигура уже была вполне различима в захламленных недрах.
— Ну… не знаю.
— Значит нужен! Возьмем, а там разберемся.
— А что это там? — Вишня показала на антресоль, где была видна громадная лыжа темно-вишневого цвета с какими-то пружинами.
— А-а… это лыжи трофейные немецкие, с подрезами, и крепления «кандахар», — пояснил он.
— Что-что?
— Ты про горную дивизию «Эдельвейс» слышала?
Вишня неуверенно кивнула: что-то знакомое.
— У немцев была дивизия специальная горная, чтобы на Кавказе воевать. А наши альпинисты их всех разбили. А у немцев снаряжение было специальное, самое лучшее. Вот эти лыжи из той дивизии, на них немец какой-то ездил, со шмайссером.
— А здесь они откуда?
— А это отцу моему кто-то подарил. Давно, когда он еще молодой был. Он тогда альпинизмом занимался.
— Ага, — кивнула Вишня. — А что тут еще интересного есть?
Она вошла в гараж. Дым уже выветрился. Пахло застарелым маслом и влажным деревом. Из всего барахла ее заинтересовала только пыльная керосиновая лампа. Она протянула руку, чтобы вытащить ее, но поняла, что это будет непросто: рядом с лампой лежал деревянный брусок, на нем жестяная банка с гайками, а сбоку — небольшая канистра из-под масла. Вишня решила не рисковать и не трогать лампу. Сзади послышалось дыхание: Котик подошел и встал прямо за ней — не рядом, а сзади, и теперь сверлил взглядом ее шею, где выбилась рыжая прядка. Она не видела Котика, но чувствовала его взгляд.
— А если ее потереть, джин появится? — сказала она, развернувшись и шагнув к воротам.
— Трах-тибидох!.. — выкрикнул Котик, и потер лампу. — Не-а, не работает, — теперь он попытался оттереть липкую грязь с пальцев.
Он подошел к Вишне.
— Все? Собрал? — спросила она.
— Да.
— Пойдем?
— Ага…
— Эй, парень, а отец где? — раздался вдруг грубый низкий голос.
Откуда-то появился лохматый небритый мужик в замасленном черном комбинезоне, протирая руки жутко грязной, практически черной тряпкой.
— А его сейчас нет, — ответил Котик.
— А может, ты выручишь? — прорычал мужик.
— А что?
— Головку торцевую на двадцать два найдешь?
Котик ринулся к верстаку и открыл длинную жестяную коробку.
— Это? — спросил он, держа перед собой металлический цилиндр.
— Молодец, толковый пацан! — похвалил мужик, выхватив цилиндр. — Через десять минут отдам, — и он скрылся между гаражами.
Повисла тишина. Тишина иногда бывает легкая и ненавязчивая, порой — напряженная, звенящая в ушах, иногда — обволакивающе сонная. Эта тишина навалилась тяжестью: надо было ждать возвращения мужика с ключом, а тут оказалось, что говорить-то не о чем. Вишня ковыряла носком кеды гравий на дороге. Котик бесцельно перекладывал торцевые головки в коробке. Вдруг он просиял:
— Слушай, а давай прокатимся?
— Ты с ума сошел! Как это — прокатимся? Тебе же нельзя!
— Мы тут, прямо по гаражам, один кружок, а?
— А если врежешься? Не-ет!
— Не врежусь… заезжать в гараж сложнее, чем просто прямо ехать. Давай, а?..
Вишня неопределенно пожала плечами, что Котик истолковал как согласие. Он галантно открыл дверцу пассажирского сиденья и согнулся в почтительном полупоклоне. Она не могла не подыграть и, сделав что-то похожее на книксен, села в машину. Грациозно, с прямой спиной это сделать не удалось — голова норовила стукнуться о притолку, и ее пришлось втягивать. Поэтому сперва в машину вошла филейная часть, потом спина с головой и уж после втянулись ноги.
Котик захлопнул дверцу и несолидной трусцой подбежал к водительской двери. Плюхнулся на сиденье, подмигнул Вишне и повернул ключ зажигания. Двигатель взвыл. Вишня вжалась в сиденье, рука ее вцепилась в ручку двери так, что пальцы побелели.
— Только тихонько, пожалуйста! — не разжимая губ, попросила она.
— Спокухин… — ответил Котик и утопил ручку подсоса почти до упора.
Двигатель резко сбавил обороты и теперь приятно урчал на холостом ходу. Котик воткнул первую передачу, и машина плавно тронулась с места, мерно покачиваясь на плавных неровностях проезда между гаражами. Ему хотелось втопить педаль газа в пол, показать свою удаль, но, посмотрев направо на напряженного пассажира, он ограничился скоростью чуть выше бега трусцой. Описав круг по не самому живописному пейзажу, они вернулись к гаражу № 175.
— Давай еще? — предложил Котик.
Вишня согласилась: она успокоилась и с восторгом поглядывала на то, как он ловко управляется с рычагом переключения передач и педалями где-то внизу. Папа ей как-то пытался объяснить то, как управлять машиной, но это было так скучно… А у Котика выходит все так лихо, не хуже ее папы.
Поехали на второй круг. Выбравшись на прямую линию, Котик все-таки поднажал, и машина рванула по узкому проезду между двумя рядами гаражей. Скорость была не очень высока, но Вишне казалось, что они несутся стремительно, как поезд в туннеле.
Вдруг машина резко клюнула носом и встала, подняв облако пыли. Вишня едва успела выставить вперед руки, а то расквасила бы себе нос. Двигатель дернулся и заглох.
— Ты что? — спросила Вишня, откидываясь снова на спинку сиденья.
— Там что-то на дороге, — пояснил Котик. — Я не разглядел.
Он выскочил из машины. Вишня тоже открыла свою дверцу. Прямо перед капотом в серой пыли лежал серый мохнатый ком, сливавшийся с дорогой — грязная и патлатая собака.
— Она живая? — негромко спросила Вишня.
Котик подошел к собаке. Та тяжело встала и ткнулась мордой в его колени. Он осторожно погладил ее между ушами. Собака печально посмотрела на него и ушла в узкий проход между гаражами.
— А если бы ты ее не заметил? — спросила Вишня, снова садясь в машину.
Котик уселся на свое сиденье и только молча махнул рукой в ответ — мол, лучше об этом не думать. И вообще, он же увидел!
Тихим ходом добрались до своего гаража. Сосед уже был там. Он с интересом посмотрел на вылезшую из машины Вишню и протянул торцовую головку Котику:
— Отец-то знает?
— Угу, — буркнул Котик, заливаясь краской и отворачиваясь, чтобы убрать головку.
— Да ладно, не бзди! — заржал сосед. — Не спалю. Спасибо, что выручил!
— Пожалуйста!
— Пивка хочешь? У меня есть?
— Нет, спасибо, мне пора идти.
— Ну, давай! Отцу привет!
— Обязательно, до свидания!
Наконец-то сосед ушел. Котик оглянулся — Вишня стояла довольно далеко. Наверное, она не слышала весь этот разговор, ну и хорошо.
— Сейчас машину загоню только, — сказал Котик и сел за руль.
Он развернулся в проезде и стал осторожно, задним ходом, изогнувшись и глядя прямо в заднее стекло, заезжать в гараж. С первого раза не получилось. Сгорая от стыда, он выехал и снова стал сдавать задом. Влез. Кривовато, конечно, но переставлять машину уже не стал. Дверь почти не открывалась, упираясь в верстак, так что ему пришлось протискиваться в узкую щелку.
Через полминуты ржавые ворота противно взвизгнули и с неприятным скрипом стали закрываться. Повесив амбарный замок, Котик вскинул на плечи рюкзак с палаткой и спальниками и кивнул Вишне:
— Ну что, пойдем?

Котик в одних трусах сидел за письменным столом и учил химию. Он никак не мог уловить закономерность, почему некоторые элементы взаимодействуют между собой, а другие — нет. Он вроде бы и понимал учительницу, когда та рассказывала про связи и электроны, но системы в этом пока не увидел: то ли сам был туповат, то ли учительница, Нелли Федоровна, как-то не так преподавала. Пока она объясняла, все казалось логичным и понятным, а кончался урок — и его снова окутывал мрак непонимания. А оценки ему нужны хорошие: он подумывал перейти в физматшколу, а чтобы попасть туда наверняка, нужно быть почти отличником. Хуже, чем провалиться при поступлении и вернуться в свой класс неудачником, ничего быть не может. Поэтому химию приходилось попросту зубрить наизусть, как стихи. Он даже начал разрабатывать для этого мнемоническую систему для запоминания.
В гостиной зазвонил телефон. Котик радостно отложил карандаш и бумагу, исписанную схемами и формулами, и побежал на дребезжащий призыв.
— Да? — сказал он в трубку.
— Привет, Котик! — отозвался телефон голосом Кобры.
— Привет!
— Выходи к детскому садику, поговорить надо.
— О чем?
— Не телефонный разговор. И Дат подойдет.
— Слушай, я химию учу…
— Да брось ты, быстро обговорим — и учи дальше свою химию. Может, и мне еще потом объяснишь.
— А что за секреты-то?
— Приходи, там узнаешь.
— Прямо сейчас, что ли?
— Через пятнадцать минут.
— Ну… давай…
Котик повесил трубку. Что за секретные разговоры? Ужасно интересно. Все равно, пока не узнает, никакая химия в голову не полезет…
Пока голова была занята размышлениями, его тело само по себе двинулось на кухню и открыло холодильник. Руки вытащили свежий пупырчатый огурец, сполоснули его, разрезали пополам вдоль, затем достали баночку горчицы, намазали толстым слоем горчицу на огурец и поднесли это зелено-коричневое сооружение ко рту. Горчица оказалась такой забористой, что слезы выступили на глазах, а голова сразу вернулась к реальности. Котик с удивлением посмотрел на огурец, густо намазанный ядреной горчицей, отрезал ломоть черного ржаного хлеба, положил огурец на хлеб и быстро сжевал все, лишь после этого отправившись одеваться.
Через десять минут Котик подошел к детскому садику. Кобра был уже там, качался на низких детских качелях, рядом валялся еще дымящийся окурок. Дата пока не было. Котик одним движением перемахнул через невысокий, по пояс, деревянный забор и уселся на верхушку детской горки в виде слоненка.
— Ну и что там за тайны мадридского двора? — спросил он.
— О, вон и Дат идет… — уклонился Кобра.
Действительно, прямо по забору, отчаянно балансируя руками, приближался Дат. Его начало кренить в сторону, руки завертелись вертолетным винтом. Невозмутимо, как будто так и было задумано, Дат спрыгнул с забора и подошел к ним:
— Что тут у вас?
— Слышь, пацаны, давайте сюда… — таинственным шепотом начал Кобра.
Коти к и Дат подошли к качелям.
— Давай уже, телись! — Дат иногда был грубоват.
— Значит так, пацаны… есть предложение взять с собой в поход вина! — выпалил Кобра и многозначительно посмотрел на товарищей.
Те слегка опешили.
— Фугас на троих — нормально же будет, — продолжил Кобра.
— Так ведь не продадут… — осторожно возрасил Котик.
— Не ссы, все схвачено: мне кореш обещал купить, ему уже двадцать, — успокоил Кобра.
Котик и Дат недоуменно переглянулись. Молчание затягивалось.
— Короче, — пошел в наступление Кобра, — с вас по рублю, а я все организую. Там портвешок раздавим.
— Э-э… как — по рублю? — вскочил Дат. — А ты — нахаляву?.. Организует он…
— Да ты что! — Кобра тоже вскочил и по-итальянски затряс кистями перед носом у Дата. — Я тоже рубль плачу, да еще все организую…
— Погоди, — встрял Котик. — Ты сколько бутылок брать собрался? По рублю с каждого… это треха будет. А портвейн рупь-шестьдесят стоит. Не сходится.
— Ну так… это… Витьке же еще надо, — сдал назад Кобра.
— Какому еще Витьке? — снова насел Дат.
— Который нам покупать будет, ему уже двадцать. Ему же тоже интерес нужен!
Все молча уселись, кто куда смог. Вопрос был решен. Дат вытащил из кармана мятую бумажку и протянул Кобре. Тот не глядя сунул ее в карман.
— Слушай, а может, не надо, ну его? — Котика еще мучили сомнения.
— Да ты что… подумаешь, по стакану красного, зато веселее будешь, — улыбался Кобра.
— Ага, смелости, опять же, наберешься! — хмыкнул Дат. — И там — смотри, не зевай.
Котик отвернулся — скулы налились горячей лавой.
— У меня с собой денег нет, — буркнул он.
— Завтра отдашь, не забудь только, — Кобра похлопал его по плечу.
— Не, я сейчас сбегаю домой, подождите!
— Только быстро! — скомандовал Кобра. — Чего мне тут сидеть?
— Давай, а я двинусь. Пока! — Дат собрался уходить.
Котик рванул домой. Дома он открыл ящик письменного стола, у задней стенки нащупал неприятный на ощупь кошелек из черного кожзаменителя, протертый на сгибе. Открыл. Внутри лежало не то чтобы богатство, но вполне солидная сумма. На полвелосипеда хватит. Он вытащил небольшую стопку денег, пересчитал, сунул в карман самую мятую рублевую бумажку с чернильным пятном, остальное убрал назад. Выбежал в прихожую, уже даже надел обувь, но передумал — и прямо в кедах, что было строжайше запрещено, прошел в гостиную к телефону. Оглянулся: следов от уличной обуви на полу вроде бы не осталось. Снял трубку и набрал номер Вишни. Короткие гудки — занято… Он сел в кресло, подождал и снова набрал номер. Занято… Еще одна попытка — и снова было занято.
— Ну и ладно, всего рубль! — буркнул он сам себе и помчался на улицу.
Увидев его, Кобра слез с качелей.
— Ну что, принес? — спросил он.
— Да, вот… — Котик достал скомканный рубль.
— Ага, тогда до завтра.
— Слушай, а как встречаемся?
— А ты что, не знаешь, что ли? — удивился Кобра.
— Нет… Так как?
— Ну ты ваще! В одиннадцать на Финбане.
— Точно?
— Нет, блин, шучу. Точно. Подгребай. Все там собираемся.
— Ага, приползу.
— Пока!
— Эй, подожди… А всякие там палатки, посуду — кто и что берет? — вдруг спохватился Котик.
— Каждый сам за себя. Или за кого захочет.
— А еду там… спички?
— Мы ж не жрать едем. Я фугас возьму и гитару. А ты сам возьми, что надо. Пока! — и Кобра в два прыжка оказался за забором.
Котик постоял немного и пошел к дому.

Браться за химию не хотелось. Котик снова набрал номер Вишни. Она практически сразу же ответила:
— Да?..
— Привет! — обрадовался он.
— Привет, Котик!
— Как дела?
— Нормально. Что делаешь?
— Химией занялся.
— Ну и как?
— Не фонтан, но учу понемногу.
— Молодец! А я пока так и не села.
— Ага. Слушай…
— Да?
— Ты решила?
— Насчет чего?
— Ну… в поход-то пойдешь?
— А-а, конечно. А что?
— Ну… ты говорила, что еще не знаешь.
— Я собираюсь, но еще надо с родителями…
— Ага. Слушай, а это…
— Что — это?
— Ну… как там… палатку берешь?
— Я не думала пока над этим. Нет, наверное. А как там вообще все будет?
— Я не знаю, но у отца палатка трехместная… и спальники есть. Я возьму.
— Хорошо. А я не знаю… Я с кем-то из девчонок, наверное. Там посмотрим.
— Да, конечно. Но… это… слушай…
— Что?
— Ничего. Ты как на Финбан завтра поедешь?
— На автобусе или троллейбусе, что первым подойдет.
— Слушай, а давай вместе?
— Да мы уж договорились с Мухой, встречаемся в десять на нашей остановке. Хочешь — подходи.
— Ага, хорошо.
Только Котик уселся снова за химию, пришла мама. Он выскочил ей навстречу, в прихожую.
— Ты обедал? — первым делом спросила она.
— Да, мам, все нормально поел.
— Разогревал?
— Да, конечно, все разогрел.
— А почему на плите пусто?
— Мам, я все вымыл, — нагло соврал Котик.
Мама нехорошо на него посмотрела, помолчала, потом спросила:
— Что делал?
— Химией занимался, — теперь уже совершенно честно ответил Котик. — А еще гулять сходил немного… подышать свежим воздухом.
Мама заглянула в комнату, увидела разложенные на столе книги и вроде бы поверила. Котик собрался с силами и начал:
— Мам, слушай, тут такое дело…
— Какое дело?
— Мы в поход завтра хотим сходить с классом, ненадолго…
— А заниматься как же?
— Я успею, я же сегодня весь день занимался.
— Ну а что, сходи. А где это?
— Я не помню… там на электричке с Финбана.
— Хорошо, — согласилась мама и пошла на кухню.
— Мам, а палатка и спальники не помнишь, где лежат?
Мама резко развернулась:
— Какие спальники, зачем?
— Ну как… мы же с ночевкой.
— Та-ак… — протянула мама. — А вот с этого места поподробнее. С какой ночевкой, кто идет в этот ваш поход? Что вы там делать собираетесь?
— Мам, с обычной ночевкой, класс наш идет!
— Прямо вот весь класс, да еще во главе с классной руководительницей? — съехидничала мама.
— Ну не весь… Сергей Просинов, Саша Принцев, Настя Мушинская… еще кто-то.
— Так-так… — мамины глаза будто пытались проникнуть внутрь головы Котика и выведать, что же он там задумал. — А взрослые будут?
— Вроде нет.
Мама выдохлась.
— Так где палатка-то? — снова осторожно поинтересовался Котик.
— Знаешь, Игорь, разбирайся с отцом, — сказала мама. — Не нравится мне эта затея, но и огульно запрещать не хочу.

Сквозь сон Котик слышал ненавязчивый, уютный, даже приятный шум, производимый родителями, которые вставали, завтракали, собирались — и наконец ушли на работу: сперва мать, а вскоре и отец. А ему можно было спать, спать и спать, сколько влезет. И пока влезало. Время от времени он открывал один глаз, широко улыбался, переворачивался на бок, обняв прохладную подушку, и снова закрывал глаза. Вчера закончился последний учебный день, и теперь впереди была целая неделя на подготовку к экзаменам. Впрочем, экзамены экзаменами, но полдня, а то и целый день он точно может отдохнуть, ничего не делая!
Он перевернулся на спину и открыл глаза. Бросил взгляд на стену: индеец, видать, ушел по своим важным бразильским делам, и над Котиком висела всего-навсего обычная географическая карта. Он бодро вскочил, в одних трусах побежал на кухню, намешал в чашке варенья с водой, залпом выпил и загрыз сушкой. Радовало, что никто не требовал сперва почистить зубы, помыть физиономию, одеться по-человечески и уж только потом идти завтракать. Как будто в трусах — это не по-человечески! Зубы могут сегодня подождать, но вот прочие утренние процедуры ждать не могут. Через пять минут он вернулся на кухню с бодрой вымытой физиономией, чистыми зубами, в футболке и даже в штанах. Глянул на часы на стене и довольно ухмыльнулся: 11:00, неплохо поспал. Со всей возможной тщательностью сделал монументальный горячий бутерброд, обжигаясь, слопал его, стоя над раковиной, чтобы маслом не закапать штаны. Заправил кровать, отдернул занавески и задумался над тем, что же делать сегодня.
В гостиной зазвонил телефон.
— Да? — Котик снял трубку.
— Привет, Котик!
— О, привет, Дат!
— Не разбудил? — вежливо поинтересовался ехидный Дат.
— Отнюдь, я уже даже позавтракал, к вашему сведению.
— Силен!
— А то! Что звонишь?
— Тут мысль возникла… Ты присоединишься?
— Это смотря к чему присоединяться…
— Мы тут с Мухой хотим замутить походик небольшой, на Перешеек. Я там одно место знаю — класс!
— Какой походик?
— Ну, какой-какой… С палатками, костер… Кобра гитару возьмет. Попоем, туда-сюда…
— А кто еще будет?
— Мы с Мухой, Кобра, Бобариха, может, выберется… Еще надо бы обзвонить народ.
— А кого?
— Не бзди, Котик! — заржал Дат. — Муха Вишне уже позвонила, но та еще думает, может ли да хочет ли. Так что ты уж сам подсуетись… Мы вам обоим будем рады… — снова наглый смешок.
— Я польщен, — сквозь зубы процедил Котик.
— Да ладно, не обижайся. Так ты в деле?
— В деле, если, конечно…
— Если Вишня поедет? — подколол Дат.
— Если предки не возбухнут, — невозмутимо закончил Котик. — А когда идем-то?
— Завтра с утра поедем, в среду к вечеру вернемся — и сразу за учебу.
— Ага, неплохо звучит.
— Тогда тебя записываю. Только ты учти, — продолжил Дат, — у меня палатка — только на двоих. Больше никого не пущу, ясно?
— Без проблем. У отца есть палатка, мы ж в походы ходим иногда.
— Ну и отлично. Ладно, попозже созвонимся. Там еще пожрать надо будет взять, решить, кто да что.
— Ага.
— Ну, пока!
— Пока!

* * *
Вишня сидела на кухне перед красным телефонным аппаратом. Она только что закончила говорить с Мухой и теперь думала. Муха с Датом собрались в поход на природу и подбивали ее тоже пойти. Но что-то беспокоило Вишню. Поход с ночевкой — это ерунда, предки отпустят, надо только сперва добиться молчаливого согласия отца, а там уже и маму легко додавить. Больше похода ее беспокоил Котик. Вернее, даже не беспокоил, а как-то не выходил из головы…
Она вскипятила чайник, налила себе чаю и достала из шкафчика шоколадные конфеты. Протянула руку к телефону, чтобы позвонить Бобарихе, но тот задребезжал прямо под ее рукой. Вишня вздрогнула.
— Алло? — сказала она в трубку.
— П-привет, Вишня! — чуть запнувшийся мягкий голос был слегка искажен в телефоне.
— Котик, ты меня напугал! — слегка сердито сказала Вишня.
— Чем? — голос в трубке был явно озадачен.
— Неважно, забудь.
— Слушай, Вишня, тебе Муха звонила? — спросил Котик. — Насчет похода.
— Звонила.
— И что?
— Что — что? — Вишне нравилось дразнить Котика, он стеснялся говорить некоторые вещи прямо и норовил выражаться иносказательно.
— Ну… ты как?..
— Что — как?
— Ну… ты поедешь?
— Ах, ты про это… Ну не знаю еще… А ты сам?
— Ну я бы да, но еще надо с предками…
— Понятная проблема.
Котик все воспринимал всерьез.
— Да нет, должны отпустить, мы же с отцом в походы ходили, я и костер умею разжигать, и дрова рубить.
— А если я не поеду, ты поедешь? — спросила вдруг Вишня.
— Не знаю… А что, тебя не отпустят?
Она весело расхохоталась:
— Отпустят! Я просто думаю… я еще не знаю, хочется ли мне.
С полминуты Вишня слушала тихое потрескивание в трубке, хорошо представляя себе покрасневшего Котика и то, как он собирается с силами.
— С-слушай, а может, поедешь, а?.. — наконец снова заговорила трубка. — Я тоже поеду… и все там будут. Давай, а?..
— Так зачем тебе я, там же все будут, не соскучишься? — подтрунивала Вишня.
— Ну… это… мне, в общем, наверное… мне с тобой хочется.
— Правда, что ли? — притворно изумилась Вишня.
— Правда, — грустно признал далекий голос.
— Ну ладно, я подумаю.
— Ага.
— Что — ага?
— Слушай, погулять выйдешь?
— Не, сейчас не могу… Может, вечером.
— Ну тогда пока?
— Пока, Котик!
Она положила трубку, подумала немного и снова закрутила диск телефона. Тот протрещал семь раз, и в трубке отрывисто зазвучали длинные гудки.
— Я вас слушаю, — ответил тонкий девичий голосок.
— Ленка, это я, — приветствовала Вишня.
— Ой, Настик, приветик! — прощебетала Бобариха. — Что делаешь?
— Привет, Ленчик! Как дела?
— Я тут прическу себе заделала — закачаешься! Укладку феном сделала, лаком попрыскала — тут у матери стоит, немецкий. Она в шкафчик спрятала, у задней стенки, но я все равно нашла. Знаешь, какой классный! Заходи, я тебе тоже сделаю. Хотя у тебя волосы короткие, плохо получится. Ты только не обижайся, ладно? Я же не к тому, что мне лака жалко, хотя мама, конечно, если заметит, что в баллончике мало осталось, кричать начнет, что рано еще лаком на волосы брызгать. А где же рано, потом-то вообще волос не останется, тогда и начинать, что ли?.. Да нет, мне тоже короткие волосы нравятся, как у тебя: хотя я длинные люблю, но тебе идут короткие. Просто с длинными можно лучше лаком поработать, красиво получается, а короткие и так сами лежат, чего на них лак переводить, правда?
— Погоди ты про волосы! — перебила Вишня.
— А что? — удивилась Бобариха, как будто более важных тем, чем эта, просто не может быть.
— Ты в поход идешь?
— Какой поход?
— Муха с Коброй организуют. Ты что, не в курсе?
— Ах, ты про это… Да какой это поход — так, сходить в лес… Не люблю я такие походы. Меня однажды предки вытащили на пикник в лес, на озеро Щучье — это, знаешь, вдоль железки ехать, а потом чуть в сторону, через переезд… Так там еще их приятели были, тетя Галя с мужем, они нас на машине привезли. Ну, конечно, шашлыки хорошие были… Но я же в платье была, а в нем невозможно сесть нормально: одеяло там какое-то расстелили, на него сядешь — ноги выше ушей, замучаешься! А потом там кочки какие-то, все неровные, не посидишь, да еще муравьи везде: маму один укусил за ногу, да больно так! А еще они костер развели, типа для романтики, так дым, представляешь, все за мной бегал: куда я, туда и он, и едучий такой, у меня прям все глаза слезились, даже тушь чуть не потекла! А взрослые еще напились, кроме тети Гали, у нее живот больной, и ей пить нельзя, песни свои дурацкие про «шумел камыш» орали, да еще спрашивали, представляешь, а чего это Леночка не поет с нами, такая хорошая песня, жалостливая!
Вишня пропускала весь этот словесный поток мимо ушей, но ценную информация ухватывала: про платье она сразу сообразила — в поход надо в штанах ехать.
— Ладно, Ленчик, харэ трещать! — грубовато прервала поток Вишня.
— Да, а что? — ничуть не обиделась Бобариха.
— Так ты поедешь?
— Ну… я даже не зна-аю… Конечно, было бы здорово там посидеть, поболтать… дымок у костра… но я же муравьев и прочих тараканов боюсь, ты же знаешь. А вдруг еще паук какой приползет, я же вообще со страха помру! Слушай, Вишня, а может, нам поехать, но не оставаться на ночь, а свалить домой на последней электричке? А что, классная идея!
Вишня сперва кивнула согласно, хотя Бобариха и не могла ее видеть, но потом представила: сидят они у костра, темнеет. Кобра на гитаре играет, а она на часы поглядывает, а потом говорит: «Ну ладно, мне пора». Да ее же засмеют — и правильно сделают!
— Нет уж, ехать так ехать! — твердо сказала она. — Или не ехать. Ты уж реши и позвони мне. Давай!
— Ну хорошо… — слегка удивилась Бобариха. — А на прическу-то зайдешь глянуть?
— Пока не знаю, может, получится… я позвоню. Пока! — и Вишня положила теплую трубку на рычаг.

* * *
Котик немного пошлялся по дому, сделал себе чаю, вышел с чашкой в одной руке и пряником в другой на балкон. Жил он на пятом этаже, и небольшой скверик прямо под ним был виден как на ладони. На замшелой проломленной деревянной скамейке в тени кустов никто не сидел, но под скамейкой угадывалось почти незаметное движение. Котик присмотрелся — там прятался дворовый кот пятнистого маскировочного окраса. Кот показался из-под скамейки: уши прижаты, туловище вытянуто, торчащие лопатки медленно переносят тело вперед над упершимися в землю лапами. Когда тело продвинулось достаточно далеко, оно застыло, зато теперь лапы медленно переступили вперед под ним. И снова тело плавно поплыло вперед, только кончик хвоста нервно подрагивал и, казалось, жил сам по себе, отдельно от кота. Кот подкрадывался к сороке, что-то клюющей на земле в нескольких шагах от него. Та заподозрила неладное, подняла голову и начала коситься по сторонам, подергивая черно-белым хвостом. Потом вроде бы успокоилась и заинтересовалась какой-то блестящей штучкой в куче мусора. Кот с места, без размаха или разбега, прыгнул, вытянув вперед лапы, — Котику даже показалось, что стальные когти блеснули на солнце, хотя, конечно, этого быть не могло. Однако сорока тоже оказалась не промах: она резко подпрыгнула и тут же замахала крыльями. Через несколько секунд она уже сидела на ветке ближайшей березы и часто застрекотала, то ли оповещая всех вокруг об опасности, то ли глумясь над неудачливым охотником. А кот и не думал переживать или смущаться, он уселся, обмотав свои ноги хвостом, старательно облизал морду и подушечку передней правой лапы, затем встал, потянулся и гордой вальяжной походкой направился к помойке неподалеку, смотря прямо вперед и не оглядываясь.
Пронаблюдав за этой жизненной драмой, Котик наконец-то решил допить чай с пряником. Но в руке ничего не оказалось — пряник куда-то пропал. Он даже перегнулся через перила и внимательно посмотрел вниз, но ничего не увидел на земле под балконом. Вернувшись в комнату и залпом допив подостывший уже чай, Котик вымыл чашку, сунул в рот карамельку, посасывая ее, пошел к письменному столу, выгреб из портфеля учебник и тетрадки и погрузился в подготовку к экзамену.